Другой

Иногда Олегу казалось, что прошла неделя, иногда — что все случилось буквально вчера, даже несколько часов назад, и Сережино безжизненное лицо вставало перед его глазами маской, скрывающей провал в бездну. Тогда он просыпался в холодном поту и не мог поверить, что сумел заснуть. Может быть, это он сошел с ума, а не Сережа, а может быть, все правда произошло очень давно и минули годы, если не десятилетия, и сейчас ему просто приснился сон о том, что было уже не поправить? Эти мысли успокаивали его тревогу и волю, он отдавался им и опять закрывал глаза, а спустя несколько минут окончательно приходил в себя и с негодованием отбрасывал их, не понимая, как они могли закрасться к нему в голову. Он не пытался оставить Сережу в прошлом, он думал, и думал, и думал о том, что же теперь делать, но решение не находилось, и наконец от бессилия он снова проваливался в вязкий сон. На самом деле, когда ему позвонила Катя, шел всего лишь второй день. — Это Катя, — сказала Катя, не поздоровавшись. — Из клиники Рубинштейна. Голос у нее был недовольный. Олег сел на кровати, с которой, вывесив в коридор табличку «Не беспокоить», все это время едва поднимался. Поправил ворот смятой футболки, пригладил волосы, хотя Катя не могла его видеть, и произнес: — Да… Да, Катя, здравствуйте. Он смутно помнил, что просил ее позвонить и говорил ей, что у Алисы есть его телефон, но это было до того, как он увидел Сережу и услышал откровения Рубинштейна. Тогда надежда еще светила ему, и он не понимал, что ее звезда умерла уже какое-то время назад. Но теперь Катина помощь была бессмысленна. — Я хочу… — сказала Катя. — То есть, мне надо… Я могу с вами встретиться сегодня, — и после этого заговорила быстро и уверенно. — Только это должно быть в два. Точнее, давайте в четырнадцать десять. И вам придется подъехать к моему универу. Заболел один преподаватель, у меня будет где-то час. Олег перевел взгляд на окно гостиничного номера, пытаясь по свету определить, сколько сейчас времени. За окном было мрачно, но не как ночью, а, наверное, как ранним утром. Хотя зимой раннее утро почти не отличалось от полудня. Где ее универ, на Ваське? Тогда он успеет, даже если сейчас двенадцать… Нет. Слишком поздно. — Катя, — сказал Олег в трубку. — Я… Спасибо, что перезвонили. В смысле, позвонили. Но я уже… Я виделся с Сережей, все… все в порядке. Простите, что зря развел панику. Лгать было трудно, но Олег теперь не мог допустить и шага за линию цивильных отношений между врачом, пациентом и… и по сути никем. — А, — озадаченно произнесла Катя. — Ну ладно. Раз все в порядке. — Все нормально, да. Еще раз спасибо за беспокойство. И до свидания. Олег повернул телефон экраном к себе, однако на кнопку сброса нажать не успел. — Вы точно знаете, что нормально? — спросила Катя. — То есть, я боюсь, что, может быть, не все нормально. Олег? Вы здесь еще? Олег? Олег сглотнул. Он не мог поднести к уху телефон, который продолжал повторять его имя, но и сбросить вызов уже не решался. Что она имеет в виду? Или это обычное человеческое участие, она заметила позавчера, в каком он смятении, а теперь услышала в его голосе фальшь и хочет только лишний раз переспросить, чтобы успокоить свою совесть. Но если это касается Сережи? Но что он может? Что он должен и должен ли? Неважно, она сейчас все равно повесит трубку. Она сейчас… — Я здесь, — Олег прижал телефон к щеке. — Что такое? — Да, в общем, наверное, ничего, — тут же сделала шаг назад Катя. — В смысле, я толком ничего не знаю. И потом, если Вениамин Самуилович вас пустил, вопрос закрыт? — Да я ведь так и сказал. Это вы говорите, что… — Я ни в чем не уверена, — отрезала Катя. — Но… какие-то сомнения есть? Несколько секунд Катя молчала, потом с раздражением произнесла: — Нет, это не телефонный разговор, — и сейчас же прыснула. — Ужас, простите. Мы все-таки не в кино. Слушайте, я понимаю, как это звучит — вроде я сама позвонила. По правде говоря, я не хотела вам звонить, и если бы не Алиса… вы знаете, какая она. Конечно, Олег не знал, какая она. Разве что в общих чертах. Насколько хорошо можно узнать кого-то за пару недель? Но он понимал, скорее, даже не понимал, а чувствовал, что Катя имеет в виду, и потому согласно хмыкнул. — Она — моя совесть, — сказала Катя. — Мне теперь кажется, что у меня вообще совести не было до того, как мы с ней встретились. — Ну, она так не думает, — Олег потер лицо ладонью, пытаясь привести мысли в порядок. — Она о вас очень хорошо отзывалась. — Она обо мне говорила? Блин, конечно, она обо мне говорила, вы же откуда-то знаете, что мы знакомы. Но что она… ай, ладно. Вы приедете или нет? — Приеду. До встречи? — Стойте! Вы даже не спросили, куда приезжать. — На Васильевский? — Я в первом меде учусь, — Катя усмехнулась. — Давайте на пересечении Петропавловской и Толстого, я из неврологии пойду. Там есть кофейня на углу, можно сразу внутри, чтобы не мерзнуть. — Хорошо, — Олег перехватил выскальзывающую из руки трубку и только теперь понял, что ладонь у него вспотела. — Разве холодно? — Не знаю, мне в минус десять не жарко. — Минус десять? — Из дома не выходите? Везет. — Я вчера не выходил. — Ну, простите, что вытаскиваю, — Катя хихикнула, а потом добавила зловещее: — Конечно, это все не смешно. Оказалось, что за вчерашний день не только ударил мороз, но и выпал серьезный снег. Снег покрыл тяжелой шалью газоны, на тротуарах под ногами прохожих сбился в твердый пласт. Чуть подтаял вокруг канализационных люков и по краям дорог, но уже завоеванного уступать не собирался. Нет, он улегся основательно, надолго, и никакому краткому всплеску над линией нуля было его не стронуть. И как будто зная это, он с тихим удовлетворением скрипел под подошвами, время от времени подмигивая бликами на свету от витрин или фар проезжающих мимо автомобилей. Шагая по снежно-серому, мрачному, уже по-настоящему зимнему городу от Петроградской к улице Льва Толстого, Олег не мог не вспоминать. Сережа, тот никогда не любил зиму. Олег безропотно переносил всякую погоду, и обжигающую жару в Сирии, и стужу в Новосибирске, и влажные питерские дни, но Сережа просто ненавидел холод. Как он ныл бы сейчас, что вся эта канитель только начинается, что впереди четыре месяца мерзлоты, три месяца, нет, Волков, четыре, а то и все пять, мороз запросто может вернуться в марте и даже в апреле, и не надо утешать меня Новым годом, боже, ложка меда в бочке льда, — и Сережа морщил бы нос и мотал головой, и Олег не спорил бы дальше, хотя для него самого эта ложка была ценна уже тем, что она была для него, для них, и он ни на что не променял бы отвратительный — волшебный — вкус дешевого шампанского, купленный на последние деньги подарок и Сережино все-таки искренне счастливое лицо, освещенное бенгальским огнем, — и это было бы давно, десять лет назад или около того, и если бы он знал в тот момент, что бы он сделал? Если бы знал, что в Сереже спит безумие? Впрочем, Сережа всегда был со странностями, Олега это не останавливало, все равно с самого первого дня в детдоме он хотел дружить именно с Сережей, но вот если бы в его голову тогда заронилась мысль о том, что они могут быть счастливы даже больше, могут быть счастливы иначе? Да нет, он побоялся бы уже одной этой мысли. Может быть, трусость — просто то, что ему удается лучше всего. Пожалуй, никогда еще Олегу не было так мерзко от самого себя. Никто из знакомых не назвал бы его трусом, а кто-то и вовсе объявил бы храбрецом, он знал это так же хорошо, как и то, что во всем Питере в этот миг вряд ли нашлась бы еще одна столь же жалко дрожащая тварь. Образ улыбающегося Сережи медленно отступил во тьму, воображаемый бенгальский огонь догорел, краткий миг передышки закончился, и он вспомнил о том, что никаких улыбок, никаких бенгальских огней, даже никакого нытья больше нет, а есть только муки болезни с одной стороны и угроза тюрьмы с другой — и нет утешения хотя бы в мысли о том, что судьба к ним с Сережей несправедлива. По инерции Олег еще продолжал тащиться вперед, но мир вокруг как будто заволокло похожим на студень мутным и дрожащим туманом, в котором не казалось удивительным забыть, что дорога, по которой ступают твои ноги, вообще куда-то ведет. Олег и правда едва не прошел мимо поворота на Петропавловскую, а когда все-таки вовремя заметил указатель и повернул, решил, что разговаривать с Катей, вежливо и хотя бы относительно спокойно, не производя впечатление человека на грани срыва, окажется невозможно, и даже ждать ее будет невыносимо, тем более никакого смысла в их разговоре, верно, нет. Тут он почти отправился назад, но окна кафе были перед ним, и в одном из них он увидел Катину склоненную голову — рука подпирает щеку, взгляд скользит вправо, быстро возвращается влево и скользит опять, раз за разом по невидимым строчкам. Катя уже ждала его, и она что-то знала, ничего толком, но — Олег то ли уловил это вдруг каким-то шестым чувством, то ли просто запоздало понял по ее интонациям — нет, что бы она ни говорила, она ему позвонила не из-за одной Алисы. — Я опоздал? — спросил Олег, остановившись у маленького столика и расстегивая куртку. Катя с заметным усилием выпрямила шею и, медленно моргнув, сняла овальные очки в стальной оправе. Перед ней на столе лежала толстая, распухшая от чернил тетрадь, с одного угла прижатая белым круглобоким чайником. От чашки рядом поднимался густой пар. Хорошо, раз чай еще горячий, она вряд ли сидит тут долго. — Здравствуйте, — сказала Катя. — Может, немного. Не страшно, мне есть чем заняться. — Я вижу, да. Как учеба? — Олег кивнул на тетрадь. Прозвучало неловко, но Катя только пожала плечами. — Как обычно. Скоро сессия, ничего не успеваю, вечная классика. — Вы… извините. — За что? — За то, что трачу ваше время? — Хуже, что все вы мои нервы тратите. Катя усмехнулась, складывая очки в футляр, потом принялась убирать тетрадь и ручки в сумку. Подошла официантка, Олег попросил американо, отвернулся повесить куртку на вешалку. Заминка давала ему пару минут подумать о том, как вести разговор, но он обнаружил, что не может сосредоточиться. От тепла и, наверное, от переживаний его начало клонить в сон, к тому же из динамиков под потолком лился какой-то томный клавишный трек, и кроме них с Катей посетителей почти не было, только один парень в больших наушниках, надетых прямо на шапку, усердно пялился в ноутбук и время от времени проходился длинным арпеджио по кнопкам. В таком уюте казалось невероятным, что в нескольких километрах отсюда Сережа сражается с внутренним демоном под удушающим контролем человека, которого в этом сражении интересует, похоже, только то, чтобы оно не заканчивалось. Официантка исчезла за кофе-машиной, и Катя сказала: — Ладно, не обижайтесь. Олег снова посмотрел на нее, она, наморщив лоб, терла переносицу, на которой остались красные следы от подушечек очков. — Да на что мне обижаться. — На мою пассивную агрессию? Просто это все вообще сейчас не в тему. — Вы все еще можете мне ничего не рассказывать. — Вам не интересно, что я хочу сказать про вашего друга? Зачем тогда вы здесь? — Я… Олег не мог признаться Кате, что так или иначе не в силах ничего сделать. Пускай у него была не одна возможность уяснить, что человеческая жизнь стоит очень мало, пускай он рисковал и собой, и другими, и ему случалось испытывать и неловкость, и стыд, и да, страх, слишком часто обычный страх, но никогда еще на кону не стояло самое дорогое, что у него было. — Вы же говорили, что толком ничего не знаете, — произнес он, садясь наконец за стол. — А я, в любом случае, пока не знаю, о чем речь. — Я сначала решила не брать в голову то, что вы мне сказали, — невпопад ответила Катя. — В конце концов, это не мое дело, и у врача наверняка есть основания… Но в итоге я все-таки спросила у Алисы про вас. И по ее словам, ваш друг вам не просто друг. — Какая разница? Да и он друг мне тоже. И потом… — Олег покачал головой. Слишком трудно было объяснить, каковы его отношения с Сережей, когда он сам до конца этого не понимал. — Какое это имеет значение? — Наверное, никакого. Алиса считает, что вы очень страдаете. — А вы бы не страдали? Если бы ваша… подруга оказалась в… в психушке, по сути, и… — Да-да, — Катя отмахнулась. — Я бы так и ответила ей, если бы не наш с вами разговор два дня назад и если бы… если бы у меня не было других причин вам помогать. — Каких причин? — Может быть, мы похожи. — То есть, что, это вы из солидарности? Подошедшая официантка помешала Кате ответить. Олег смотрел на нее и криво улыбался, пока официантка выставляла на стол перед ним чашку кофе, сахарницу, ложечку, завернутую в салфетку. Гневу просто не хватало места в его голове, иначе бы он всерьез разозлился. Однако Катя выдержала его взгляд и прикрыла спокойные, как лесные озера, зеленые глаза, лишь когда официантка удалилась. — Не только, — сказала она. — Но что плохого в солидарности? — Ничего, просто я в этом не нуждаюсь. Я не обязан никакой группе людей только потому, что у меня есть… предпочтения. И вы не обязаны. И я до сих пор не вижу, как вы собираетесь мне помочь. — Позавчера вы сами просили меня помочь, — Катин голос стал прохладней. — Не девочек из регистратуры, не какую-нибудь другую медсестру, не дежурного врача, тем более не вашего лечащего врача, а меня. И почему? Наверное, вы решили, что мне можно доверять, из-за того, что вам обо мне говорила Алиса? Мне о вас она тоже говорила. Что вы ее поддерживаете, говорила, что каждый день ей пишете и спрашиваете как дела, а для нее это очень важно, у нее здесь нет друзей, вообще никого нет, кроме меня, а я не всегда могу… Вот, и я даже честно пыталась приревновать, но ничего не получилось, потому что я ей верю и знаю, о чем она. Олег, который до этой минуты не сомневался, что его участие вызывает у Алисы скорее раздражение, чем что-либо еще, зажмурился и прикрыл ладонью лицо. — Все не так, — глухо сказал он. — Она не поняла. Я всего лишь хотел через нее добраться до вас. Вот правда. Рубинштейн не пускал меня к Сереже, и я думал, ну, вы хотя бы что-нибудь мне подскажете или расскажете, как он там. И только поэтому я старался писать ей чаще, а не потому, что я какой-то особенно… добрый или внимательный или… — Ничего личного, просто бизнес? — с явным сарказмом произнесла Катя, как будто совсем не удивившись его словам. Олег убрал руку и встретил ее взгляд, такой дразнящий, что ему, как это ни парадоксально, захотелось спорить с собой же и доказать ей, что таки нет, дело было не только в этом, ведь он узнал в Алисе то, что тронуло его сердце, узнал в Кате то, что тронуло сердце Алисы, и полюбил их любовь, словно она была частью его собственной жизни, в которой именно такого, юного и полного надежд чувства не случилось. Но он никогда не говорил ничего подобного даже у себя в голове, он и не знал, кем надо быть, чтобы говорить это. Возможно, кем-то из тех, чьи возвышенные слова, записанные на страницах учебников истории или литературы, звучали вслух так давно, что потеряли связь с реальностью и теперь никому уже не кажутся смешными. — Может быть, еще солидарность, — обреченно вздохнул Олег. Они немного помолчали, будто закончили раунд. Наконец Олег произнес: — Я… кто-то еще знает? — О чем? — О вас с Алисой? Катя покачала головой. — Я никогда не скрывал, — зачем-то сказал Олег. — Насчет себя. Ну, сам не рассказывал, конечно, но если спрашивали. Только почти никто не спрашивает, я не похож. И потом, меня-то особенно ничего не сдерживало. Если бы кто докопался, мне было чем ответить. — А родители? — спросила Катя. — А родителей у меня нет. — Правда? У меня папа, его бы это… — Катя осеклась. — Я очень вам сочувствую. — Не надо, их уже давно нет. Мы же с Сережей как раз выросли в детдоме вместе. — Это там-то вас ничего не сдерживало? В детдоме? — Называйте меня на «ты». — Хорошо, тогда и вы. Ты. — В те времена это было вообще не принципиально. Что я там себе в голове думал, никого не касалось, а в жизни я обычно шел по пути меньшего сопротивления. С девчонками встречался немного. Ничего серьезного, но… в общем, да. А так, у меня был Сережа, в смысле, мы просто дружили, но мне и не хотелось никаких других… отношений. — А сейчас это принципиально? — Увы, — Олег пожал плечами. — «Увы, нет» или «увы, да»? — спросила Катя, и Олег уже не впервые за их разговор поразился тому, как чутка она к деталям — то ли выражения его лица, то ли его тона. — Скажем, я бы хотел, чтобы это было моей главной проблемой, — ответил он. — Можем устроить, — усмехнулась Катя. — Интернет — жестокое место, а Разумовский — медийная личность. — Ты его узнала. — А ты думал, что я его не узнала? Ты недооцениваешь его популярность, боюсь, у нас все в курсе. Конечно, клиника держит такие вещи в тайне, болтать никто не будет. Во всяком случае, не должен. — Да даже если бы. В общем, нет ничего удивительного в том, что у главы крупной корпорации в какой-то момент сдали нервы? Олег выдавил из себя смешок, а Катя, напротив, посерьезнела, ее темные брови сошлись к переносице. Тихим голосом она произнесла: — Мне жаль, что ты встречаешься с… с таким известным человеком и вам приходится скрываться, но это все-таки не главная проблема. — Ты про то, что он… болен? — А ты? Они помолчали, уже не глядя друг на друга. Наконец Катя спросила: — Значит…Вениамин Самуилович в итоге дал вам увидеться? — В итоге да. — И… как? — Если я тебе скажу честно, ты мне тоже скажешь все честно? Катя вздохнула и не ответила, но Олег тоже мог быть чуток к деталям. К тому же он не намерен был говорить всю правду, хотя лгать действительно не собирался. — Я хотел забрать его домой, — сказал он. — Не уверена, что это хорошая идея. — Может быть, нет. Я толком не соображал тогда, я не знал даже, как мне с ним просто поговорить. — Но ты ведь навещал его. В тот раз, когда мы столкнулись в коридоре. — Да, а потом Рубинштейн сказал, что я мешаю поставить правильный диагноз, потому что я… меня не было в Питере, когда с Сережей это началось, и что им с Сережей надо поработать один на один для чистоты эксперимента, как-то так. В тот момент все звучало логично, и я согласился какое-то время не приходить. Но я не думал, что это будет так долго, и вы… они отобрали у Сережи телефон, или он сам отдал, я без понятия. До этого он звонил только в конкретные часы, но после вообще перестал выходить на связь. То есть я совсем ничего не знал — и не мог ничего поделать, по закону я ему никто. А потом я… кое-какие события меня заставили переосмыслить… я больше не думаю, что нам правильно было не видеться. У Сережи никого нет, ни родственников, ни близких друзей. Я должен был оставаться рядом. Но сначала я не мог добиться встречи с Рубинштейном, а когда все же попал к нему, он отвлек меня, не знаю, заговорил мне зубы, он… — Он очень убедителен, — вставила Катя. — И чаще всего он знает, о чем говорит. И о чем говорить. — Да, — просто согласился Олег. — Я ему верил. Он казался мне очень… преданным своей работе. — Это правда так. В целом. Но есть нюансы. — Какие нюансы? — Сначала расскажи, что все-таки произошло позавчера. — Что произошло? Ну, я собирался скандалить, у меня просто уже не хватало терпения. Но Рубинштейн вдруг быстро уступил. Я подумал, это странно, а потом он привел Сережу, и Сережа… Сережа сказал мне сам, что ему якобы лучше быть в больнице. Только, по-моему, это какой-то бред. Тут Катя отвела взгляд, и у Олега в горле забилась тонкая-тонкая струна предчувствия. — Иногда речь не о том, что лучше, — сказала Катя, глядя вниз и вбок, — а о том, что будет меньшим из зол. — Нюансы, — напомнил ей Олег. — Он не сказал, что хочет остаться в больнице или решил остаться в больнице. И он выглядел при этом даже не как смерть, а как… как то, что остается после смерти. Катя подняла крышечку с чайника, опустила ее обратно, покрутила на месте, постучала пальцами по глянцевому боку, а затем как будто принялась разглядывать собственные ногти. — Я думаю, — медленно произнес Олег, — он не мог говорить со мной нормально при Рубинштейне. У Рубинштейна есть… какие-то рычаги, способы надавить на него. — Не обязательно, — сказала Катя. — Вениамин Самуилович может быть очень красноречив. — Наверное, — не стал спорить Олег. — Но это ведь не значит, что он прав. — Он известный психиатр с огромным опытом. — Я не имею в виду, что он ошибается в диагнозе или лечении. Катя наконец посмотрела на Олега прямо. Ее бледные губы были поджаты, однако в глазах появилась решимость. — Как ты считаешь, — произнесла она, — допустимо ли… выжать все возможное из одного человека, чтобы помочь другим? — Это как? Ставить эксперименты? Над Се… над людьми? — Олег на секунду забыл, как дышать, однако Катя поморщилась. — Ставить эксперименты на людях нельзя, — сказала она. — Только есть эксперименты, а есть… передовые методы, терапевтический риск… — Что он с ним делает? — перебил ее Олег. — Я не знаю, — сказала Катя. — Я же говорила, я толком ничего… — Но что-то же ты знаешь? Иначе бы мы здесь не сидели. Катя! — Я… Ладно, ладно. Я тебе уже говорила, что Вениамин Самуилович перевел Сергея в закрытое отделение. Считается, что оно для буйных, но это не та клиника, где часто бывают буйные, поэтому там сейчас никого больше нет. И я не знаю ни одного врача, кроме Рубинштейна, который имел бы туда доступ, хотя так не может быть, просто я, видимо, знаю не про всех врачей. Туда еще ходит Софья Владимировна, ассистентка Рубинштейна, и пара санитаров, только они такие, если я буду у них что-то спрашивать, они доложат… И вот, когда об этом думаешь, то понимаешь, что с какой стати я боюсь, почему мне нельзя спросить — а я просто знаю, что нельзя, хотя по сути у меня никакой информации и нет. И это все… странно. — Он не буйный, — одними губами произнес Олег. — Он едва палату не разнес на втором этаже, — сказала Катя. — Ради справедливости. Рубинштейн ходил к нему каждый день, подолгу разговаривал с ним, и… Меня в тот день не было, я не очень в курсе, что именно случилось, хотя такой эпизод — это не обязательно плохо, это может быть и прорыв. Но да, Сергея после этого перевели. С виду все логично. — А на самом деле? — На самом деле тоже все логично. Слушай, Олег, — имя в Катиных устах прозвучало вдруг так тепло, что нахлынуло бессилие. Олег схватил себя рукой поперек живота и едва не застонал. — Я просто знаю Рубинштейна. Он у меня и в прошлом году преподавал, и вообще-то еще моя бабушка была с ним знакома. Не близко знакома, но все-таки. Он очень… амбициозный и… не беспринципный, просто он из тех, кто считает, что цель оправдывает средства, и чем благороднее, на его взгляд, цель, тем более ценные средства могут быть вложены. Я хочу сказать… из того, что я слышала… не исключено, что у Сергея какой-то плохо изученный тип шизофрении или вообще диссоциативное расстройство, а в этой области можно много чего сделать, писать научные работы пачками, книги, можно получить мировое признание, даже добиться славы… Рубинштейн не захочет упустить такого пациента. Я не верю, правда, не верю, что он сделает что-то по-настоящему… откровенно… очевидно плохое, не в своем понимании, но… Катя замолчала, и у ее молчания был кислый привкус. Или это просто норовили подняться вверх по пищеводу два глотка кофе, которые Олег сделал в самом начале их разговора. Прерывисто вздохнув, Олег склонил голову, потом выпрямился, потом откинул ее назад. Прижал ладонь к груди, вдавливая с силой, повел руку выше, потер шею, откашлялся. Он и не помнил, когда в последний раз в такой мере ощущал всю суть выражения «не знаю, куда себя деть». Каждая клеточка его тела словно пыталась куда-то бежать и что-то делать или просто носиться кругами в панике. Много раз он думал о том, насколько Сереже грустно, тоскливо, плохо, но это «плохо» было связано в первую очередь с его болезнью, с чем-то таким, что нельзя уничтожить силой или словами, что нельзя даже толком понять, а теперь «плохо» обрело еще одну причину, и эта причина персонифицировалась в личности Рубинштейна. Олег невольно представлял, как Рубинштейн, гнусно хохоча, надвигается на Сережу со шприцом, где в мутной жидкости плавает что-то волокнистое, и, несмотря на всю гротескность, этот образ не казался ему смешным. Только сейчас Олегу пришло в голову, что Рубинштейн может не просто удерживать Сережу в клинике, но и прямо, недвусмысленно — бессмысленно! — над ним издеваться, просто чтобы посмотреть, как отреагирует на очередной стимул этот новый интересный пациент, хоть Катя и сказала, что Рубинштейн не сделает ничего по-настоящему плохого — откуда ей знать, она слишком молода, и пусть она будущий врач, она наверняка еще не видела всех бездн, а Рубинштейн — ее преподаватель, ее именитый коллега, ничего удивительного, если она думает о нем лучше, чем он есть на самом деле. — Олег, — жалостливо произнесла Катя. — Слушай, я попробую что-нибудь узнать, хорошо? Никто мне ничего не сделает и даже, наверное, ничего такого не подумает. Блин, это же Разумовский, в конце концов, может, я его фанатка и просто очень любопытная. Максимум скажут не лезть не в свое дело. — И что тогда? — Олег зажмурился и двумя пальцами сжал переносицу. — Тогда… тогда придумаем что-нибудь. — Мне просто надо забрать его оттуда. И как можно скорее. Не знаю как, но все в итоге сводится к этому. — Только не пори горячку. Во-первых, я тебе говорю, все не так ужасно. Рубинштейн, он… ну, он же не комиксный злодей. Да, я думаю, он может немного… пойти против правил во имя науки, но… — Ты себя хорошо слышишь? — Олег открыл глаза и посмотрел на Катю. — Немного пойти против правил? Речь не о том, чтобы больничный подделать, мы говорим о живом человеке! Если Катя и смутилась, то это было не заметно. — А во-вторых, — сказала она, — Сергей действительно нездоров. Что ты будешь с ним делать дома? Олег не мог сказать ей, что уж точно не будет с Сережей «дома», где бы этот дом теперь ни находился, даже если каким-то чудом сумеет вытащить его из клиники Рубинштейна, и ему пришлось солгать. — Буду водить его на амбулаторное лечение. Хоть каждый день. — Есть еще вечер и ночь. И утро. — Ты правда считаешь, что он опасен? Олег прекрасно знал, что Сережа опасен. А еще он боялся, что кроме него самого никто в итоге окажется не способен сдерживать эту опасность. Рубинштейн — или другой толковый врач — мог бы помочь, с ним это было бы легче, если бы он хотел и правда помогать, а не использовать Сережу для продвижения своей карьеры. Еще несколько дней назад Олег сказал бы, что честное сотрудничество и личные амбиции могут сочетаться, в конце концов, не на этом ли строится любой хороший бизнес? Впрочем, он, в отличие от Сережи, ничего не понимал в бизнесе. Зато он знал, что некоторым людям просто нельзя доверять, и как он смел об этом забыть. — Он опасен по крайней мере для себя, — ответила Катя. — Он ведь пытался покончить с собой! Ты можешь поручиться, что он не попробует снова? Эта коварная стрела угодила в самое сердце. Олег постарался сдержать ужас, который мгновенно охватил его при воспоминании о случившемся. — А ты можешь поручиться, что его не доведет Рубинштейн со своими передовыми методами? — как мог спокойно отозвался он. — И не говори мне, что в палате для буйных он от этого защищен. Люди находят способы. Олег никогда не бывал в палатах для буйных, но, похоже, зерно истины в его словах было, потому что Катя вздохнула с болезненной гримасой на лице. — Ладно, если допустить, что Вениамин Самуилович правда… — сказала она, — ну… у Сергея ведь наверняка полно знакомых в самых высоких кругах. Ты сможешь найти, к кому обратиться, как осадить Рубинштейна. Я понимаю, что он вас наедине не оставит, но когда будешь в следующий раз говорить с Сергеем, просто… — Я не буду с ним говорить, — перебил ее Олег. — Рубинштейн больше не даст нам увидеться. Он сам это сказал. Фактически. И у Сережи никого нет, я тебе уже говорил. — Нет родных, я понимаю, но… — Вообще никого, кто захотел бы ему помочь и при этом мог бы что-то сделать. Даже во «Вместе» его уже хотят убрать с поста директора, потому что никому не нужен директор, который второй месяц пропадает в больнице. Ничего личного, просто бизнес. Как ты говоришь. Олег выпалил это все, прежде чем успел прикинуть, стоит ли Кате знать о Сережиных проблемах на работе. Однако было поздно, да и Катя только хмыкнула — наверное, решила, что Олег преувеличивает. Олег понимал, что ему не переубедить ее прямо сейчас, и, проигнорировав ее скептический взгляд, сказал: — Ты должна помочь мне попасть к нему. Вот так. Он тоже умел был эгоистом. По крайней мере, он осознавал теперь, что иногда это неизбежно. — Я должна? — ядовито переспросила Катя. — Кроме тебя, никто этого не сможет. — Но я этого тоже не смогу! Я же сказала, в это отделение нужен специальный пропуск, он есть всего у нескольких людей, и… — Может быть, окна… — Да там нет окон! Оно в подвале. — Оно в подвале, — медленно повторил Олег. — В цокольном этаже, — поправилась Катя. Ее щеки немного порозовели. — Без окон. Разве больным не нужен дневной свет? — Нужен, конечно. Но ведь это только на некоторое время, и потом, его должны выводить гулять в больничный сад… — И как, выводят? Катя взяла чашку, от которой давно перестал идти пар, посмотрела туда и произнесла: — Я не знаю. — Ты толком ничего не знаешь, да, я помню. — Не надо мне грубить. — Прости, — сказал Олег, не чувствуя за собой особой вины. Катя попала под горячую руку, но он знал, что если не проявит твердость сейчас, то может не проявить ее вообще никогда. Катя покачала головой, отмахиваясь от извинений. — Почему Рубинштейн не даст вам увидеться? — спросила она. — И я не хочу нагнетать, но всегда ведь есть вариант обратиться в полицию. Я понимаю, это само по себе, наверное, бесполезно, но если еще создать резонанс, там, шумиху в интернете, они должны же будут как-то отреагировать. И если Рубинштейн правда удерживает Сергея против его воли или… творит что-то, что выходит за рамки этики, это его наверняка напугает. — В полицию? — повторил Олег. — Нет, я… я не могу обратиться в полицию. — Почему? — Просто… не хочу привлекать внимание. — Не хочешь привлекать внимание? Ты что, убил кого-то? Катя улыбнулась, показывая, что шутит, но Олег ответил серьезно: — Нет. В смысле, я, наверное, убивал на войне. Не прямо глаза в глаза, но… были потери. — Так ты военный? — Бывший. — И при этом не хочешь обращаться в полицию. — А ты думала, мы в силовых структурах все между собой друзья? И всегда спешим друг другу на помощь? — Ну хватит, — оборвала его Катя. — Не хочешь как хочешь. Я обещала, что попробую выяснить больше, и я попробую. Мне уже надо на пары. Она помахала официантке, кивнула в ответ на невнятный вопрос, вытащила из сумки шапку и встала из-за стола. — Катя, — сказал Олег. — Я понимаю, что ты расстроен, — Катя сняла с вешалки куртку, затем вернулась к своему стулу, нашла в сумке кошелек. — Давай я заплачу. — Ты расстроен и грубишь мне, это так… — Катя пожала плечами. — В общем, я понимаю. Но и ты пойми, я не хочу никаких… необдуманных шагов. И ты тоже не хочешь, поверь мне. Я позвоню. Не надо за меня платить, это ерунда, оставь лучше чаевые. Олег оставил чаевые после того, как они оба расплатились и Катя, запаковавшись в огромный бежевый пуховик, ушла, едва кивнув ему на прощание. Наверное, он все-таки ее обидел. А вечером она придет домой, будет вспоминать об их встрече и поймет, что он так и не объяснил ей, какие у него проблемы с полицией. И даже если она станет расспрашивать коллег, то вполне может прийти к выводу, что главная цель Рубинштейна, несмотря на жесткие методы, — все-таки уберечь Сережу от самого себя. А такая цель, конечно, оправдывает средства. Еще с полчаса Олег сидел, глядя в остатки своего стылого кофе. Потом допил его и заказал еще чашку. Когда кофе принесли, он зачем-то сыпанул в него две ложки сахара, хотя лучше от сладкого ему никогда не думалось, да и вообще, он уже, кажется, все придумал, и оставалось только действовать. Наконец он достал телефон и нашел в контактах номер своего бывшего начальника подполковника Щеглова. Щеглов долго не отвечал, и Олег уже почти повесил трубку. Наверное, подполковник был еще на работе, какие-то дела задержали его после шести, а может быть, сегодня по плану были учения в темное время суток — Олег позабыл этот чертов план, едва подписав документы на увольнение. Он не нажал отбой и заставил себя подождать еще несколько гудков только потому, что молчание принесло ему облегчение — не сейчас, не сегодня, можно все отложить, можно передохнуть, — а облегчение сразу же напомнило о том, что он просто трус. Тем не менее, он уже решил, что Щеглов все-таки не ответит, когда очередной гудок прервался и грубый голос произнес: — Алло. Это «алло» показалось Олегу неуверенным, даже подозрительным. Неужели Щеглов уже удалил его номер? Доля логики в этом была, Олег под конец совсем не допускал, что уходит не навсегда и еще может вернуться на службу, а Щеглов, кажется, оскорбился таким отношением. В его характере было бы вычеркнуть Олега из своей жизни и не смотреть назад. И он имел на это право, но сейчас Олегу требовалась его помощь, поэтому он, заставив себя улыбнуться, сказал как мог жизнерадостно: — Павел Аркадьевич, здравствуйте! Как ваши дела? — Волков, — произнес Щеглов после небольшой паузы. — Да, в общем-то, все по-старому. Ответного вопроса не последовало, и Олег был вынужден продолжить: — Как ребята? Кого на мое место прислали? — Пока никого. Есть там несколько кандидатов. — А… я про ребят еще спросил? — Да все в порядке, Олег, — голос Павла Аркадьевича несколько смягчился. — Ты, извини, с какой-то целью звонишь или просто так? — Вы заняты? Я могу перезвонить позже или… — Да не в том проблема, — со вздохом перебил Щеглов. Олег, озадаченный тем, как пошел разговор, не сразу нашелся с ответом, и секунд двадцать они молчали, а потом сказали одновременно: — Я и правда звоню по делу… — Слушай-ка, раз уж ты позвонил, тут были кое-какие вопросы… — Что за вопросы? — По какому делу? — Я… Нет, давайте сначала вы, — сказал Олег. Щеглов начал было говорить гневным тоном, произнес, кажется, «так», «да что», даже вроде бы «отставить», но оборвал себя, вспомнив, может быть, что Олег больше не его подчиненный и приказывать ему нельзя. Кашлянув недовольно и смущенно, он сказал: — Да, в целом, ничего такого, но… Скажи-ка, ты там чем в своем Петербурге занимаешься? — Ничем, — честно ответил Олег. — То есть пока пытаюсь кое-какие личные вопросы решить. А что? — М-м. Личные вопросы, говоришь? — Павел Аркадьевич, в чем дело? Беспокойство, смешанное с раздражением, заставляло Олега сжимать и разжимать кулак свободной руки. Он не замечал этого, пока не поймал на себе осторожный взгляд официантки, и тогда с усилием перестал, положил руку ладонью на стол и улыбнулся, надеясь, что выглядит не слишком устрашающе. Надо было все-таки побриться. — Звонил мне человек один, — сказал Щеглов. — Про тебя узнавал. — Кто? — во рту пересохло, и Олег глотнул кофе, но стало только хуже. — Что спрашивал? — Спрашивал, как так получилось, что ты погиб в Сирии, а теперь у нас служишь, — Щеглов усмехнулся. — И вы сказали? — А что, не надо было? Я же потому и спросил, Волков, чем ты… — Да нет, я… Это все равно легко выяснить, я же подавал заявления, чтобы ошибку исправили, и… Подождите, Павел Аркадьевич, — Олег переложил телефон в другую руку, но та оказалась такой же мокрой, как первая. — Кто это был? Щеглов помедлил, еще раз вздохнул и сказал: — Из полиции майор. Я, знаешь, и уточнять не стал, откуда там ноги растут, и надеялся, что с тобой не случится больше беседовать, потому что, понимаешь, Волков, — он заговорил вдруг зло, — не хочу я в эти дела твои лезть. Не хочу знать, что ты там натворил. Не люблю я, когда так происходит. — Я ничего не натворил, — сказал Олег. — Ну, пусть не натворил. Но в чем-то ты не том путаешься. Ради денег ты что ли… Да не рассказывай, молчи уж. Олег и не пытался рассказывать, он не смог бы сделать это так, чтобы не выболтать лишнего. Он собрал последние силы, чтобы произнести: — Значит, вы ему сказали… — Что ты жив остался, ошибка была — сказал, конечно. И что у нас служишь сказал. — То есть… — Документы небось не в архиве еще. А я и не смотрю, кто приходит, уходит, мне чего, кого пришлют к нам, того и пришлют, я и повлиять-то не могу никак практически. Увольняется кто, значит, увольняется, у меня дела поважнее есть, чем следить кто и когда. — Павел Аркадьевич, — голос у Олега дрогнул, и он замолчал. — Не люблю, когда так происходит, — повторил Щеглов. — А что, так уже происходило? — пробормотал Олег. — Лет двадцать, пятнадцать назад, да, бывало. Время было такое. Уходит со службы человек, через год глядишь — уже бандит. — Я не бандит. — А чего ж тобой полиция интересуется? — Я… я не знаю. — Ну, не знаешь и не знаешь. И бог с ним, — неожиданно отступил Щеглов. Конечно, он просто чувствовал своим долгом спросить и даже помочь, но при этом надеялся остаться в неведении. И Олег был бы рад совсем ничего ему не говорить, однако помощь Щеглова ему все-таки была нужна. — Павел Аркадьевич, — сказал он. — Мне… я вас хотел попросить… Помните, когда я только пришел, у нас был инструктор, командир взвода? Мы его на пенсию провожали, и вы еще говорили, что он ваш старый товарищ? — Ты про Гену, что ли, Остапенко? Конечно, товарищ, сто лет знаю его. — Он ведь где-то в горячих точках служил? — Служил, — голос Щеглова вновь стал подозрительным. — А тебе что? Олег прекрасно помнил, где служил Остапенко, и примерно представлял себе с кем. Нет, разумеется, он не знал всех его сослуживцев, но тогда, во время проводов старого вояки на пенсию, они немного поговорили, и пара фамилий отложились у Олега в голове потому, что они ассоциировались у него с другими фамилиями, а те, в свою очередь, с третьими и так далее. Цепочка была очень тонкой, и, наверное, если бы Олег сел и попытался ее расписать, она бы развалилась где-то в самом начале. Но ему был нужен шанс, один шанс, одна фишка, которая могла сыграть, и он не хотел спугнуть фортуну холодными подсчетами возможного выигрыша. — У вас его телефон остался? — Слушай-ка, Волков… — Я только хочу узнать про одного человека. Может быть, они вместе служили, вот и все. Я не уверен. Можете сами позвонить ему и спросить, я вам скажу фамилию. — А человека этого тебе зачем искать? — Спрошу у него еще про одного человека. Мне надо… с приятелем связаться, мы с ним были в Сирии, но очень недолго, он… Павел Аркадьевич, просто дайте мне телефон. Я вашего товарища никуда… втравливать не собираюсь, честно. И я все еще не бандит. Щеглов молчал. А Олег подумал: итак, мной интересуется полиция. Не ищет, потому что отыскать его, пожалуй, не сложно и Игорь Гром — а это, конечно, и есть тот самый майор — наверняка уже знает, в каком отеле он живет. Пока только интересуется. Может быть, не хочет спугнуть, если в чем-то его подозревает. Вряд ли уже прослушивает его телефон. А если прослушивает? Олег не успел обдумать эту страшную догадку, когда Щеглов с неохотой произнес: — Ладно, записывай номер. Записываешь? Олег вскочил, метнулся к стойке — официантка посмотрела на него дикими глазами, когда он изобразил в воздухе, будто что-то пишет, но поняла и протянула маркер. — Записываю, — Олег выхватил салфетку из стопки. — Диктуйте. После разговора с Щегловым он долго еще сидел в кафе. Официантка, как будто проникшись к нему, подошла и предложила пирожное, потом пасту, потом «чего-нибудь покрепче». Олег попросил кофе с двойным эспрессо, и она жалостливо ему улыбнулась. Кофе было уже слишком много, сердце от него неприятно колотилось, под мышками, на животе и внизу спины собрался липкий пот. Все-таки Олег допил и предыдущую чашку, и ополовинил новую, прежде чем взять салфетку и вбить номер в телефон. Нажимая на кнопку с изображением трубки, он постарался представить себя уверенным, спокойным, хозяином своей жизни. Цель едва маячила вдалеке, скрываясь за чередой фамилий, званий, воинских частей, конфликтов и командировок, но он очень надеялся, что ему все-таки удастся отыскать Вадима — и что слухи про него окажутся правдой.