Ова: Мара

      После того, как Мара вернулась к своему первому мужу, повелителю Нави, то всех слуг, до того пребывавших в пограничных владениях и охранявших ее дом, пришлось распустить за ненадобностью. Навьи последовали за хозяйкой в Чистилище, а лишившаяся хозяина Сивка-бурка была отпущена на вольное пастбище, чтобы не скучала от безделья. Нет, будь бурка не уникальным духом-фамильяром, созданным специально для человека, а типичным представителем данного типа нечисти то черта с два Морана отпустила бы такое чудовище свободно гулять по миру. Но Сивка была нейтральным духом и совсем не агрессивная к живым, отчего богиня отпустила бурку проветриться до тех пор, пока та снова не понадобится. Тем более, что выпустившая лишнюю энергию набегавшаяся бурка могла в любой момент вернуться в родное стойло, никто ее не выгонял. Вот только погрузившаяся в заботы Мара совсем не следила за тем, что вытворяют ее слуги, оставшиеся без ее прямого надзора. С этого и начинается данная история:       За горами, за лесами,       За широкими морями,       Против неба — на земле       Жил старик в одном селе.       У старинушки три сына:       Старший умный был детина,       Средний был и так и сяк,       Младший вовсе был дурак.       Братья выращивали пшеницу и возили в столицу на продажу, благо что город был совсем рядом от того села, где они проживали. Зарабатывали они неплохо по местным меркам, да только случилось с ними несчастье. Некто принялся ходить по полю и портить посевы. Не сколько поедать, сколько топтать. Земледельцы никогда с такой напастью не сталкивались, а потому стали в тесном семейном кругу думать, что делать. Решили по очереди стоять в карауле и охранять хлеб, чтобы подкараулить злоумышленника.       Только начало темнеть, как старший сын пошел в караул. Взял вилы и топор и отправился в дозор. Но ночью ему стало жутко (аура кошмара сопровождает любого представителя темных сил, даже самых безобидных) и он со страху закопался в сено до самого рассвета. Чтобы не навлечь на себя подозрений, мужик облился водой и начал стучаться в избу:       — Эй вы, сонные тетери! Отворяйте брату двери. Под дождем я весь промок с головы до самых ног.       Братья его впустили и стали допрашивать, не видал ли тот чего. Однако караульщик, перекрестившись, принялся заверять, что всю ночь караулил, угодил под дождь, но в целом все прошло скучно и никого он не видел. Отец его похвалил:       — Ты, Данило, молодец! Ты вот, так сказать, примерно, сослужил мне службу верно. То есть, будучи при всем, не ударил в грязь лицом.       На следующую ночь средний сын отправился в караул. Было холодно до дрожи. А еще жутко. Не рискнул мужик идти в поле, а до самого рассвета ходил под забором соседки. А утром на допросе отвечал, что:       — Всю я ноченьку не спал. Да, к моей судьбе несчастной, ночью холод был ужасный. До сердцов меня пробрал, всю я ночку проскакал. Слишком было несподручно… Впрочем, все благополучно.       И сказал ему отец:       — Ты, Гаврило, молодец!       На третий день надо бы младшему недорослю на караул собираться, но тот даже и не думал куда-то идти. Лежал в углу на печи и пел песню «распрекрасные вы очи». Ивана пытались стыдить братья, да ничего не добились. Глава семейства, видя такое дело, решил подкупить младшего сына:       — Послушай, побегай в дозор, Ванюша. Я куплю тебе лубков, дам гороху и бобов.       Тот, не будь дурак, сразу же с печи слетает, надевает свой малахай, кладет за пазуху корочку хлеба перекусить и пошел на дежурство. Обходит все поле, никого не обнаружив, и садится под кустом, принявшись со скуки считать звезды.       Вдруг в полночь конь заржал. Караульщик привстал и посмотрел в сторону звука, обнаружив кобылу нереальной масти, с угольной, серебряной и золотой шерстью, стелющейся по земле теневой гривой и огненными глазами.       Богатырская лошадь выше трех метров в холке.       Обитатель Нави.       Бурка.       «Эхе-хе! Так вот какой       Наш воришко!.. Но, постой,       Я шутить ведь, не умею,       Разом сяду те на шею.       Вишь, какая саранча!»       Подкравшись поближе к копытному чудовищу и улучшив минуту, Иван схватил охреневшую от такой наглости кобылу за хвост и прыгнул ей на хребет. Только задом наперед. Взбесившаяся бурка, которой длины шеи не хватило, чтобы стащить зубами нахала со своего крупа, сверкнула глазами и на огромной скорости поскакала над землей.       Кобылица молодая,       Очью бешено сверкая,       Змеем голову свила       И пустилась, как стрела.       Вьется кругом над полями,       Виснет пластью надо рвами,       Мчится скоком по горам,       Ходит дыбом по лесам,       Хочет силой аль обманом,       Лишь бы справиться с Иваном.       Но Иван и сам не прост —       Крепко держится за хвост.       Сивка-бурка, видя, что человека ей не сбросить, решила уступить и выторговать свою свободу. Тем более, что этот человек, тёзка ее бывшего хозяина, ей понравился своим упорством, да и даже среди демонов есть понятие чести. Иван невольно повторил подвиг самобытных демонологов, подчинив себе могущественного монстра:       Коль умел ты усидеть,       Так тебе мной и владеть.       Духом она была высокоранговым, совсем недавно ходящая под седлом самой богини Смерти, а потому имела в подчинении множество менее развитых и уступающих ей в силах сородичей. Взамен на спокойное место, уход и пастбище временно безработная Сивка-бурка пообещала по истечении трех дней родить для Ивана двух низкоранговых бурок, которые от обычных коней, кроме красоты и стати, ничем не отличались. Те даже разговаривать не могли, хотя для лошадей были довольно смекалистыми.       Да еще рожу конька       Ростом только в три вершка,       На спине с двумя горбами       Да с аршинными ушами.       Двух коней, коль хошь, продай,       Но конька не отдавай       Ни за пояс, ни за шапку,       Ни за черную, слышь, бабку.       На земле и под землей       Он товарищ будет твой:       Он зимой тебя согреет,       Летом холодом обвеет,       В голод хлебом угостит,       В жажду медом напоит.       Этот конек станет для Ивана фамильяром. В отличие от первых двух слабых бурок, этот маленький уродец был не так прост. Сивка специально дала своему сородичу неказистое тело, чтобы на него не польстился ни один конокрад, который мог бы навредить человеку, чтобы им завладеть. Ведь только высокоуровневые бурки, как и прочие могущественные слуги Смерти, обладали не только даром речи и разумом, но и магией.       Юноша согласился и загнал волшебную кобылицу в пастуший балаган, прикрыв дверь рогожей.       Стоило солнцу подняться на горизонте, как парень вернулся в село, громко напевая. Он поднялся на крыльцо родного дома и, схватившись за кольцо, так сильно принялся стучать в дверь, что чуть кровля не обвалилась. И при этом кричал так, словно пожар случился. Старшие братья шуганулись, скатились с лавок и, заикаясь, спросили, кто это к ним ломится. Узнав, что это дурак с ночной смены вернулся, впустили недоросля в дом и, выдав профилактических пиздюлин за то, что напугал, старшие стали спрашивать его, как прошло дежурство. А тот, как был в лаптях и малахае, завалился на печь и начал оттуда речь толкать про свое похождение всем ушам на удивление:       — Всю я ноченьку не спал, звезды на небе считал. Месяц, ровно, тоже светил, — я порядком не приметил. Вдруг приходит дьявол сам, с бородою и с усам. Рожа словно как у кошки, а глаза-то-что те плошки! Вот и стал тот черт скакать и зерно хвостом сбивать. Я шутить ведь не умею — и вскочи ему на шею. Уж таскал же он, таскал, чуть башки мне не сломал. Но и я ведь сам не промах, слышь, держал его как в жомах. Бился, бился мой хитрец и взмолился наконец: «Не губи меня со света! Целый год тебе за это обещаюсь смирно жить, православных не мутить». Я, слышь, слов-то не померил, да чертенку и поверил.       Не зная, что еще соврать, рассказчик замолчал, зевнул и задремал на печке. Братья пытались рассердиться, но не смогли от пробравшего их смеха над рассказом дурака. Старик тоже не мог сдержаться и расхохотался до слез. Короче, никто Ивану не поверил и об этой ситуации забыли. Хотя с тех пор больше никто не топтал пшеницу.       С тех пор прошло несколько лет. Сивка-бурка, выполнив свою часть сделки и оставив человеку трех своих слуг (которым тоже было скучно в потустороннем мире, отчего согласились размяться в Яви), ускакала восвояси от греха подальше и больше в тех местах не появлялась. А ну как еще раз поймают. За своих сородичей кобыла совершенно не переживала, потому как видела, что Иван — парень пусть и не великий умом, но добрый, вредить намерено не будет. А если что, то тройка родственников келпи от дурачка даже косточек не оставят и спокойно вернутся в родные края. Живодеры хорошими людьми не бывают, а значит являются законной добычей демонов.       Как-то раз Данило, напившись на празднике до бегающих перед глазами чертей, случайно завалился в заброшенный балаган и обомлел от увиденного. Внутри постройки стояли двое прекрасных черных коней с золотыми гривами и игрушечка-конек, похожий на горбатого ослика. Осознав по какой причине младший братец постоянно наведывается сюда ночевать, протрезвевший Данило побежал в дом к Гавриле, чтобы рассказать ему об находке. Теперь уже оба брата зашли в балаган и таращились на коней. Горбатый уродец же, заметив вторженцев, технично отступил и наблюдал издалека за развитием событий.       Черные, как ночь, кони ржали и храпели от присутствия чужаков. Их глаза потусторонне горели яхонтом (рубином), завитые в кольца гривы и хвосты стелились по земле, а копыта украшали крупные жемчужины. Животные были настолько прекрасными, что братья чуть не окривели от любования на них.       — Где он это их достал? — старший среднему сказал. — Но давно уж речь ведется, что лишь дурням клад дается. Ты ж хоть лоб себе разбей, так не выбьешь двух рублей. Ну, Гаврило, в ту седмицу отведем-ка их в столицу. Там боярам продадим, деньги ровно поделим. А с деньжонками, сам знаешь, и попьешь и погуляешь. Только хлопни по мешку. А благому дураку недостанет ведь догадки, где гостят его лошадки. Пусть их ищет там и сям.       Братья сразу же разработали бизнес-план и принялись рассуждать на что потратят будущие барыши. Так они и вернулись домой, оживленно обсуждая пирушку, коней и чудную горбатую зверушку, что куда-то запропастилась. Фамильяр ничего не рассказал вернувшемуся вечером их кормить Ивану, ведя себя, как обычно.       Время катит чередом,       Час за часом, день за днем.       И на первую седмицу       Братья едут в град-столицу,       Чтоб товар свой там продать       И на пристани узнать,       Не пришли ли с кораблями       Немцы в город за холстами       И нейдет ли царь Салтан       Басурманить христиан.       Вот иконам помолились,       У отца благословились,       Взяли двух коней тайком       И отправились тишком.       Вечером идет Иван по привычному маршруту ночевать в балаган. Идет неспешно, по пути ужиная краюшкой хлеба. Достигнув поля, Иван, уперев руки в боки, заходит в «конюшню» боком, словно пан. Все было как прежде, за исключением того, что отсутствовали двое жеребцов. Лишь игрушка-горбунок у его вертелся ног. Ивана чуть удар не хватил. Оперевшись о балаган, парень тут же горестно завыл:       Ой вы, кони буры-сивы,       Добры кони златогривы!       Я ль вас, други, не ласкал,       Да какой вас черт украл?       Чтоб пропасть ему, собаке!       Чтоб издохнуть в буераке!       Чтоб ему на том свету       Провалиться на мосту!       — Ты на черта не клепли, — вдруг фыркнул конек. — Братья коней увели.       Иван зарыдал пуще прежнего, но длинноухий уродец не закончил говорить:       — Велика беда, не спорю, но могу помочь я горю. На меня скорей садись, только знай себе держись! Я хоть росту небольшого, да сменю коня другого: как пущусь да побегу, так и беса настигу!       Тут конек пред ним ложится, на конька Иван садится, уши в загреби берет, что есть мочушки ревет. Горбунок поднялся, встряхнул гривой и стрелою полетел, чуть не потеряв охреневшего от такой прыти седока. Пусть ушастый уродец и уступал в скорости Сивке-бурке, но не намного. Не успел Иван и глазом моргнуть, как уже видел перед собой вытянутые от изумления лица конокрадов. Пойманные на горячем братья конечно же испугались, зачесались и замялись, когда младший начал на них кричать:       — Стыдно, братья, воровать! Хоть Ивана вы умнее, да Иван-то вас честнее: он у вас коней не крал!       Старший, корчась, начал оправдываться:       — Дорогой наш брат Иваша, что переться — дело наше! Но возьми же ты в расчет некорыстный наш живот. Сколь пшеницы мы ни сеем, чуть насущный хлеб имеем. А коли неурожай, так хоть в петлю полезай! Вот в такой большой печали мы с Гаврилой толковали всю намеднишнюю ночь — чем бы горюшку помочь? Так и этак мы вершили, наконец вот так решили: чтоб продать твоих коньков хоть за тысячу рублев. А в спасибо, молвить к слову, привезти тебе обнову — красну шапку с позвонком да сапожки с каблучком. Да к тому ж старик неможет, работать уже не может. А ведь надо ж мыкать век, — сам ты умный человек!       Все три бурки скептично зафыркали, но влезать в разговор не стали. Горбунок лишь боднул головой Ивана, решив позже рассказать хозяину, что братья с ним делиться даже и не планировали. Нечего ему светить своей разумностью перед чужими людьми, а то тоже продадут. Но дурак не означает идиот, а потому парень сам догадался, что надо бы проконтролировать.       — Ну, коль этак, так ступайте. Продайте златогривых два коня, да возьмите ж и меня.       Объекты торга к решению о своей продаже отнеслись весьма меланхолично. Сивка-бурка, когда эту парочку оставляла, знала, что любой другой их владелец, кроме Ивана, вряд ли долго проживет. А это значит, что прекрасная парочка коней довольно быстро окажется на свободе, принеся перед этим Ивану неплохой гешефт.       Братья больно покосились, но отказать не могли и согласились с условием. Стало на небе темнеть, воздух холодеть, а до столицы еще далеко. Чтобы не заблудиться, решили братья остановиться и переночевать в поле на окраине леса. Привязали коней под деревом, достали лукошко с едой, немного опохмелились. Оставив младшего заниматься конями, старшие пошли собирать ветки для розжига. Вдруг Данило заметил впереди огонь, словно чей-то костер. На Гаврилу он взглянул, левым глазом подмигнул и молча указал на огонь.       — Эх, как темно! — сказал старший, когда вернулись на стоянку. — Хоть бы месяц этак в шутку к нам проглянул на минутку, все бы легче. А теперь, право, хуже мы тетерь… Да постой-ка… мне сдается, что дымок там светлый вьется… — обратил внимание младшего на огонек далеко впереди. — Видишь, эвон!.. Так и есть!.. Вот бы курево развесть! Чудо было б!.. А послушай, побегай-ка, брат Ванюша! А, признаться, у меня ни огнива, ни кремня.       А сам в мыслях думает: «Чтоб тебя там задавило!»       Гаврило подхватил мысль старшего брата:       — Кто-петь знает, что горит! Коль станичники пристали поминай его, как звали!       Для Ивана все пустяк, он не видел никакой проблемы. Сел он на своего конька, ударил ногами по бокам. Горбунок взвился и пропал из виду.       — Буди с нами крестна сила! — закричал в шоке Гаврило, перекрестившись. — Что за бес такой под ним?!       Огонек горит светлее, Горбунок бежит скорее. Вот они уже перед огнем, который освещает лесную полянку так ярко, словно дневной свет. Иван дался диву, разглядывая невидаль.       — Что за шайтан! Шапок с пять найдется свету, а тепла и дыму нету! Эко чудо-огонек!       Однако бурка был более скептично настроен. Представитель темных сил сразу учуял святую энергетику очень опасного существа из противоположного лагеря. Житель Нави знал о том, как солнечный паразит набирает себе паству, намеренно разбрасывая по миру свои перья, которые после можно использовать для его призыва.       — Вот уж есть чему дивиться! — фыркнул конек, щурясь на источник яркого света. — Тут лежит перо Жар-птицы. Но для счастья своего не бери себе его. Много, много непокою принесет оно с собою.       — Говори ты! Как не так! Я ведь тоже не дурак!       И поднял перо Жар-птицы. Завернул его в тряпицы, тряпки в шапку положил. Горбунок прижал уши, явно намереваясь оспорить последнее утверждение. Но не мог найти слов, чтобы объяснить православному, чем ему может грозить владение частицей божества, в которое тот верит. Это немедленно вылилось бы в конфликт. Остается лишь проследить, чтобы человек не использовал перо по назначению, посчитав его лишь за причудливый светильник.       Вернувшись к братьям, Иван на их расспросы ответил:       — Как туда я доскакал, пень горелый увидал. Уж над ним я бился, бился так что чуть не надсадился. Раздувал его я с час — нет ведь, черт возьми, угас!       Братья целую ночь не спали, над Иваном хохотали. А дурачок под воз присел и до самого утра прохрапел.       Наутро впрягли братья коней и добрались до столицы. Заняли место в конном ряде прямо напротив больших палат. Появлялись, конечно, желающие занять место, но одного взгляда на пару бурок хватало, чтобы вопросы отпадали. В той столице был обычай: коль не скажет городничий — ничего не купишь и не продашь. В обед появляется городничий. Ведь важный такой, в туфлях, меховой шапке и сотней городской стражи. Рядом с ним едет длинноусый бородатый глашатай, который трубит в златую трубу и громким голосом кричит:       — Гости! Лавки отпирайте! Покупайте, продавайте! А надсмотрщикам сидеть подле лавок и смотреть, чтобы не было содому, ни давёжа, ни погрому, и чтобы никой урод не обманывал народ!       Получив разрешение, гости тут же начали торговлю и принялись завлекать покупателей:       — Эй, честные господа, к нам пожалуйте сюда! Как у нас ли тары-бары, всяки разные товары!       Покупальщики конечно же идут, у гостей заморских товар берут. Гости денежки считают да надсмотрщикам подмигивают.       Между тем отряд с городничим добрались до конного ряда. И обнаружили огромную толпу, что ни пройти ни проехать. Городничий удивился и отдал отряду приказ узнать, что там за ажиотаж такой ну и чтобы дорогу расчистили заодно. Стража ударила в бичи и крикнула, чтобы люд дал чиновнику проехать. Народ, услышав оклик, поснимал шапки и расступился. Тут же перед глазами стал виден конный ряд, а там два коня в ряду стоят. Молодые, вороные, вьются гривы золотые. Городничий как их увидал и после того, как подобрал челюсть, тут же отдал приказ, чтобы никто коней не покупал. Он поедет во двор к царю, чтобы ему доложить.       — Ты помилуй, царь-отец! — приезжает во дворец. — Не вели меня казнить, прикажи мне говорить!       — Ладно, говори, да только складно, — царь изволил молвить.       — Как умею, расскажу: городничим я служу. Верой-правдой исправляю эту должность…       — Знаю, знаю!       — Вот сегодня, взяв отряд, я поехал в конный ряд. Приезжаю — тьма народу! Ну, ни выходу ни входу. Что тут делать?.. Приказал гнать народ, чтоб не мешал. Так и сталось, царь-надёжа! И поехал я — и что же? Предо мною конный ряд. Два коня в ряду стоят. Молодые, вороные, вьются гривы золотые, в мелки кольца завитой, хвост струится золотой, и алмазные копыты крупным жемчугом обиты.       Царь не мог тут усидеть.       — Надо коней поглядеть, — говорит он, — да не худо и завесть такое чудо. Гей, повозку мне!       Царь умылся, нарядился и на рынок покатился в сопровождении отряда стрельцов. Вот он въехал в конный ряд. Простой люд упал на колени перед правителем и начал его прославлять. Царь раскланялся и спрыгнул с повозки, как молодец.       Два огромных мощных черных копытных чудовища вмиг поразили в самое сердце, произведя неизгладимое впечатление даже на искушенного обывателя. Бурки были настолько прекрасны, что от них было невозможно отвести глаз. Царь, как восторженный мальчишка, начал обходить их со всех сторон, звать ласковым словом, тихонько ударять по могучим спинам, трепать по крутым шеям и гладить золотые гривы. Прошло немало времени прежде, чем старик очнулся и начал оглядываться, обращаясь к окружающим:       — Эй, ребята! Чьи такие жеребята? Кто хозяин?       Тут Иван, уперев руки в боки, выступает из-за спин братьев, и, надувшись, словно пан, отвечает:       — Эта пара, царь, моя. И хозяин — тоже я.       — Ну, я пару покупаю. Продаешь ты?       — Нет, меняю.       Бурки, которые безразлично наблюдали за переговорами, насторожились. Сивка предупреждала же Ивана, что коней можно именно продать. Если человек нарушит обещание, то они будут бунтовать и не признают сделку состоявшейся.       — Что в промен берешь добра? — заинтересовался царь.       — Два-пять шапок серебра.       Вот теперь бурки озадачились. Ведь чем такой обмен отличается от продажи?       — То есть, это будет десять, — быстро посчитал царь.       И тотчас велел отвесить бонусом пять рублей. Ведь он был великодушный! За таких шикарных животных не жалко заплатить даже золотом.       Десять конюхов седых повели коней в конюшни с очень важным видом. Все были с золотыми нашивками, в цветных кушаках и с сафьянными бичами. Бурки переглянулись между собой и хищно оскалились, на миг явив свою настоящую природу. Всю эту ряженную толпу, что их тянула в сторону конюшен, кони сбили с ног одним рывком. Все уздечки разорвали и к Ивану прибежали. Прямой продажи ведь не было, а обмен они не признали. Сам же дурачок лишь показательно развел руками и притворно вздохнул, мол «привыкли ко мне, не хотят уходить с чужими людьми».       Царь задумчиво погладил бороду, задумавшись над тем, как быть в такой ситуации. Говорит:       — Ну, брат, пара нашим не дается. Делать нечего, придется во дворце тебе служить. Будешь в золоте ходить, в красно платье наряжаться. Словно сыр в масле кататься. Всю конюшню мою я в приказ тебе даю. Царско слово в том порука. Что, согласен?       Бурки весело заржали с лица Ивана. Тот, когда хитрил, даже не ожидал такой щедрости. Видимо, царю ОЧЕНЬ понравились черные кони. Да и смышленного парня, который сумел выходить таких красавцев, нужно держать под рукой.       — Эка штука! — собрав глаза в кучку и подобрав челюсть, отозвался Иван. — То есть, я из огорода стану царский воевода. Чудно дело! Так и быть, стану, царь, тебе служить, — тут же принял вид, словно делает величайшее одолжение. — Только, чур, со мной не драться и давать мне высыпаться. А не то я был таков!       Бурки снова заржали и угомонились лишь когда хозяин их окликнул. И пошли вдоль по столице. Под песню дурака кони отбивали копытами трепака. А конек его, горбатый, так и ломится вприсядку на удивление всех людей.       Два брата же между тем получили царские деньги за коней, зашили их в опояски и отправились домой. Дома поделили они это богатство и оба сразу поженились. Стали жить и поживать да Ивана поминать.       Ну, так видите ль, миряне, православны христиане, наш удалый молодец затесался во дворец. При конюшне царской служит и нисколько не потужит он о братьях, об отце в государевом дворце. Да и что ему до братьев? У Ивана красных платьев, красных шапок, сапогов чуть не десять коробов. Ест он сладко, спит он столько, что раздолье, да и только!       Однако не всем такой расклад нравился. До Ивана главным конюхом был другой человек, который теперь у пришлого фактически крестьянина теперь стал мальчиком на побегушках. Не удивительно, что этот солидный дядька злился и думал, как бы пришлеца вытурить из дворца. Был он хитрым плутом, который начал перед Иваном разыгрывать слепо-глухо-немого, чтобы на него поменьше внимания обращали, а сам внимательно все вынюхивал.       Прошло пять недель, как бывший главный конюх начал замечать, что Иван двух элитных коней не чистит и не школет, но при этом те выглядят так, словно только из-под гребня. Чисто-начисто обмыты, гривы в косы перевиты, чёлки собраны в пучок, шерсть — ну, лоснится, как шёлк. В стойлах — свежая пшеница, словно тут же и родится, и в чанах больших сыта будто только налита. Ясно же, что дело тут нечисто.       «Что за притча тут такая? —       Спальник думает вздыхая. —       Уж не ходит ли, постой,       К нам проказник-домовой?       Дай-ка я подкараулю,       А нешто, так я и пулю,       Не смигнув, умею слить, —       Лишь бы дурня уходить.       Донесу я в думе царской,       Что конюший государской —       Басурманин, ворожей,       Чернокнижник и злодей;       Что он с бесом хлеб-соль водит,       В церковь божию не ходит,       Католицкий держит крест       И постами мясо ест».       В тот же вечер бывший конючих начальник спрятался в стойлах и обсыпался овсом, организовав засаду. В полночь у него в груди все заныло от плохого предчувствия. Отчего-то стало жутко. Черные кони, как демоны, хрипели в темноте и сверкали красными глазами, гулко переступая тяжелыми копытами по земле. Конюх лежал ни жив, ни мертв и бормотал про себя молитвы.       Двери глухо заскрипели. Черные кони сразу же успокоились, вновь строя из себя милашек, и в последний раз топнули. Входит новый коновод. Дверь задвижкой запирает, шапку бережно скидает, на окно ее кладет и из шапки той берет в три завернутый тряпицы царский клад — перо Жар-птицы.       Вспыхнул яркий свет, от которого спальник (придворный чин в Русском государстве в XV–XVII веках) чуть не закричал и от страха так дернулся, что с него овес свалился. Только Иван этого не заметил. Он положил сияющее перо в сусек и начал чистить коней. Бурки недовольно косились на источник святого света, но за столько времени привыкли и не двигались, позволяя за собой ухаживать. Тем более, что перышко недолго еще сверкать будет, исчерпав свой запас энергии, отчего перестанет их раздражать само собой. А меж тем бывший конюх, чуть живой, смотрит, что творит домовой. Дух полночный был странным: принарядился в дорогие одежды, без рогов и бороды. Не сразу до мужика дошло, что это не домовой, похожий на Ивана, а сам Иван.       — Э! Так вот что! — наконец проворчал себе хитрец. — Ладно, завтра ж царь узнает, что твой глупый ум скрывает. Подожди лишь только дня, будешь помнить ты меня!       Иван, ни о чем не подозревая, продолжал заплетать гривы, про себя напевая. После чего пополнил запас воды, насыпал белоярова пшена, завернул перо Жар-птицы обратно в тряпицы и положил в шапку, которую после использовал вместо подушки и прилег на солому возле задних ног бурок. Убедившись, что парень храпит, как Еруслан, бывший конюх тихонько подполз к Ивану, запустил пальцы в шапку и схватил перо. Низкоранговые бурки лишь фыркнули вслед убежавшему спальнику, про себя радуясь, что святую вещицу они больше не увидят.       Стоило лишь царю пробудиться, как спальник к нему уже явился. Стукнулся об пол лбом и, едва сдерживая нетерпение, завопил:       — Я с повинной головою, царь, явился пред тобою. Не вели меня казнить, прикажи мне говорить.       — Говори, не прибавляя, — царь сказал ему зевая. — Если ж ты да будешь врать, то кнута не миновать.       — Помилуй! Вот те истинный Христос, справедлив мой, царь, донос. Наш Иван, то всякий знает, от тебя, отец скрывает, но не злато, не сребро — Жароптицево перо…       — Жароптицево?.. — сон мгновенно слетел с государя.       Мало кто из образованных людей того времени не знал об волшебном бессмертном создании, сотканном из огня. А царь, как и многие аристократы, образование получил и очень хорошее. Многие народы рассказывают истории, что в процессе создания мира принимала участие Птица. Вряд ли люди точно знали, кто сотворил мир, но образ ослепительной птицы остался в мифах и легендах, и иногда находили ее перья. Птица знала что было, что есть и что будет, и все же она хранила мир, в котором свила себе гнездо. Люди же, слышавшие о Птице, верили, что подобно ей и они обладают бессмертной душой, лишь меняющей оболочки. В раннехристианском апокрифе Варуха писалось о Птице: «Это хранительница мира… Если бы не прикрывала |огненный зрак| солнца, то не был бы жив ни род человеческий, ни вся тварь на земле от жары солнечной». Владеть Жар-птицей могли лишь боги, но и обычный человек имел шанс увидеть ее, если будет иметь на руках огненное перо.       — Проклятый! И он смел такой богатый… — царь ожидаемо рассердился, но вдруг осекся, подумав, что ему тупо врут. Ну как может у обычного деревенского парня быть такое сокровище, как частица божества? — Погоди же ты, злодей! Не минуешь ты плетей!.. —       — Да и то ль ещё он знает! — спальник тихо продолжает изогнувшися. — Добро! Пусть имел бы он перо, да и самую Жар-птицу во твою, отец, светлицу, коль приказ изволишь дать, похваляется достать.       И доносчик с этим словом, скрючась обручем таловым, ко кровати подошел, подал клад — и снова в пол.       Царь смотрел и дивовался,       Гладил бороду, смеялся       И скусил пера конец.       Тут, уклав его в ларец,       Закричал (от нетерпенья),       Подтвердив свое веленье       Быстрым взмахом кулака:       «Гей! позвать мне дурака!»       Разбуженные вместе с царем приходом доносчика дворяне тут же побежали до Ивана. Но, столкнувшись все в углу, растянулись на полу. Царь этим зрелищем искренне наслаждался и до колотья смеялся. Придворных шутов же, в отличие от европейских стран, русские правители при себе не держали. Дворяне, видя, что это для царя смешно, меж собой перемигнулись и повторно растянулись. Великодержавец был тем так доволен, что наградил их шапкой.       Получив подачку, посыльные дворяне вновь пустились звать Ивана. И на этот уже раз обошлись без проказ. Прибежав к конюшне, они распахивают настежь двери и принялись ногами расталкивать дурака. Полчаса над ним возились, но его не добудились, пока один из них не разбудил его метлой.       — Что за челядь тут такая? — говорит дурак вставая. — Как хвачу я вас бичом, так не станете потом без пути будить Ивана!       — Царь изволил приказать нам тебя к нему позвать.       — Царь?.. Ну ладно! Вот сряжуся и тотчас к нему явлюся, — говорит послам Иван.       Он надел свой кафтан, опояской подвязался, приумылся, причесался, кнут свой сбоку прицепил и как уточка поплыл. Вот Иван к царю явился, поклонился, подбодрился и спросил:       — Ты пошто меня будил?       Царь, щурясь на него левым глазом, приподнялся и закричал с гневом:       — Молчать! Ты мне должен отвечать! В силу коего указа скрыл от нашего ты глаза наше царское добро — жароптицево перо? Что я — царь али боярин? Отвечай сейчас, татарин!       — Постой! — замахал Иван рукой. — Я те шапки ровно не дал, как же ты о том проведал? Что ты — ажно ты пророк? Ну, да что, сади в острог, прикажи сейчас хоть в палки — нет пера, да и шабалки!..       — Отвечай же! Запорю!..       — Нет пера! Да, слышь, откуда мне достать такое чудо?       Царь с кровати тут вскочил и ларец с пером открыл:       — Что? Ты смел еще переться? Да уж нет, не отвертеться! Это что? А?       Иван выронил от испуга шапку и задрожал, как лист в буран.       — Что, приятель, видно, туго? — царь еще и ехидничал. — Постой-ка, брат!..       — Ох, помилуй, виноват! Отпусти вину Ивану, я вперед уж врать не стану! — дурачок растянулся на полу в глубоком поклоне.       — Ну, для первого случаю я вину тебе прощаю, — царь Ивану говорит. — Я, помилуй бог, сердит! И с сердцов иной порою чуб сниму и с головою. Так вот, видишь, я каков! Но, сказать без дальних слов, я узнал, что ты Жар-птицу в нашу царскую светлицу, если б вздумал приказать, похваляешься достать. Ну, смотри ж, не отпирайся и достать ее старайся.       Тут Иван и подскочил:       — Я того не говорил! О пере не запираюсь, но о птице, как ты хошь, ты напраслину ведешь!       — Что? Рядиться мне с тобою! — царь затряс в гневе бородою. — Но смотри, если ты недели в три не достанешь мне Жар-птицу в нашу царскую светлицу, то, клянуся бородой, ты поплатишься со мной! На правеж — в решетку — на кол! Вон, холоп!       Иван заплакал и пошел на сеновал, где конек его лежал. Горбунок, его почуяв, дрягнул было плясовую, но как слезы увидал, сам едва не зарыдал:       — Что, Иванушка, невесел? Что головушку повесил? Не утайся предо мною, всё скажи, что за душою. Я помочь тебе готов. Аль, мой милый, нездоров? Аль попался к лиходею?       — Ох, беда, конек! — сказал. — Царь велит достать Жар-птицу в государскую светлицу. Что мне делать, горбунок?       Конек немного помолчал, позволяя заливать свою шею слезами и соплями, после чего подал голос:       — Велика беда, не спорю. Но могу помочь я горю. Оттого беда твоя, что не слушался меня, — конечно, темный дух не мог не ткнуть хозяина носом в его самоуверенность и нежелание прислушиваться к своему более старшему и мудрому фамильяру. — Помнишь, ехав в град-столицу, ты нашел перо Жар-птицы. Я сказал тебе тогда: не бери, Иван, — беда! Много, много непокою принесет оно с собою. Вот теперя ты узнал, правду ль я тебе сказал, — сменил тон на более умиротворяющий. — Но, сказать тебе по дружбе, это — службишка, не служба. Служба все, брат, впереди, — глубокомысленно изрек, сверкнув на миг потусторонним огнем в глазах. — Ты к царю теперь поди и скажи ему открыто: «Надо, царь, мне два корыта белоярова пшена (кукуруза) да заморского вина». Да вели поторопиться. Завтра, только зазорится, мы отправимся, в поход.       Царь, к которому Иван привел с таким требованием, выдал ему все необходимое для добычи фантастического создания. Молодцом его назвал и «счастливый путь!» сказал.       На другой день, утром рано, разбудил конек Ивана:       — Гей! Хозяин! Полно спать! Время дело исправлять!       Вот Иванушка поднялся, в путь-дорожку собирался. Взял корыта и пшено, и заморское вино. Потеплее приоделся, на коньке своем уселся, вынул хлеба ломоток и поехал на восток — доставать тое Жар-птицу. Едут целую седмицу. Напоследок, в день осьмой, приезжают в лес густой. Тут сказал конек Ивану:       — Ты увидишь здесь поляну. На поляне той гора вся из чистого сребра. Вот сюда то до зарницы прилетает жара-птица из ручья воды испить. Здесь и будем ту ловить.       Не смотря на объяснения Горбунка, парень понятия не имел, что находится в месте, таком же легендарном, как Эльдорадо. Что где-то в глубинах Чукотки находится серебряная гора, отмечаемая тем, что возле нее расположено небольшое озеро и растут две сосны. И эта гора на самом деле является засыпанным опустевшим металлическим небоскребом, где раньше жили боги, а теперь осталось лишь одно существо. Простому смертному сюда ни за что не добраться, но вот всякому обитателю Нави известно, где поселился враг.       Что за поле! Зелень тут       Словно камень-изумруд;       Ветерок над нею веет,       Так вот искорки и сеет;       А по зелени цветы       Несказанной красоты.       А на той ли на поляне,       Словно вал на океане,       Возвышается гора       Вся из чистого сребра.       Солнце летними лучами       Красит всю ее зарями,       В сгибах золотом бежит,       На верхах свечой горит.       Пока человек наслаждался красотами, сам конек пробежался по руинам, чтобы убедиться, что обитателя на месте нет, а значит надо готовиться к его возвращению.       — Скоро ночь, Иван, начнется, и тебе стеречь придется, — подбежав к человеку, маленький длинноухий бурка принялся раздавать указания. — Ну, в корыто лей вино и с вином мешай пшено.       Глядишь, наличие традиционного подношения божеству заставит феникса поумерить свою пыл и не испепелить их на месте. Но в такие подробности бурка Ивана не посвящал. Осталось только заставить парня молчать и не отсвечивать, пока два представителя противоположного лагеря будут договариваться. Прогнать человека за пределы поляны конек не мог, а потому схитрил:       — А чтоб быть тебе закрыту, ты под то подлезь корыто. Втихомолку примечай, да, смотри же, не зевай. До восхода, слышь, зарницы прилетит сюда жар-птица. И начнет пшено клевать да по-своему кричать. Ты, как будет она ближе, то схвати ее, смотри же! А поймаешь птицу-жар и кричи на весь базар. Я тотчас к тебе явлюся.       — Ну, а если обожгуся? — говорит коньку Иван, расстилая свой кафтан. — Рукавички взять придется: чай, плутовка больно жгется.       Горбунок оставил эту мысль без комментариев. С чего это Иван взял, что феникс будет горячим, если его перо только светило? А даже если человек и прав, то разве обычные кузнечные перчатки помогут против температуры свыше 5 тысяч градусов? Тут главная защита скорее заключается в том, что живой кусок плазмы незлоблив к людям и в данный момент разыскивает в них источник пропитания. Ему просто нет смысла сжигать заживо того, от кого мог поиметь для себя пользу. Жар-птицей могут владеть лишь те, кто готов восхищаться этим паразитом и щедро одаривать его своими положительными эмоциями. Но стоит только потоку позитива угаснуть, уступив место алчности и эгоизму, как птичка тут же теряла интерес к своему донору и улетала на новые поиски.       Иван, кряхтя, подлез под дубовое корыто и лежит там как убитый, прислушиваясь к звукам снаружи. Горбунок, оказавшийся вне поля его зрения, тоже встал в караул. И он первым заметил на фоне ночного неба одинокий белый силуэт, который на несколько секунд замер над горой, учуяв чужаков, а после размножился на несколько десятков ярко светящихся фигурок, каждая из которых ничем не отличалась от оригинала, из-за чего невозможно стало вычислить, где настоящий птах. Свет и иллюзии. Стандартная стратегия включившегося в охоту солнечного духа, который таким образом с безопасного расстояния мог пронаблюдать за вторженцами и выяснить их намерение.       Вот полночною порой       Свет разлился над горой, —       Будто полдни наступают:       Жары-птицы налетают;       Стали бегать и кричать       И пшено с вином клевать.       Наш Иван, от них закрытый,       Смотрит птиц из-под корыта       И толкует сам с собой,       Разводя вот так рукой:       «Тьфу ты, дьявольская сила!       Эк их, дряней, привалило!       Чай, их тут десятков с пять.       Кабы всех переимать, —       То-то было бы поживы!       Неча молвить, страх красивы!       Ножки красные у всех;       А хвосты-то — сущий смех!       Чай, таких у куриц нету.       А уж сколько, парень, свету,       Словно батюшкина печь!»       Пока Иван подползал к ближайшей пташке, притворявшейся слепой и глухой, настоящий солнечный дух с подозрением слушал крутящегося под сосной слугу Мары, предлагавшего ему какой-то смех. Иван фениксу не понравился. От человека пахло жадностью и эгоизмом, вызывающего отвращение у существа из чистого света. Но вот царь, который парня послал на его поимку, заинтересовал. Тем более, что у этого потомка белых богов на данный момент на руках находилась частица его тела, через которую можно было потянуть из аристократа жизненную энергию. Конечно, можно было бы добраться до потенциального донора и своим ходом, но раз навье отродье настаивает, то можно немного и попритворяться, чтобы легально объяснить свое внезапное появление. А потому позволил Ивану схватить свою материальную иллюзию, через которую можно будет провести разведку.       Наш Иван ужом да змейкой ко пшену с вином подполз — хвать одну из птиц за хвост.       — Ой, Конечек-горбуночек! Прибегай скорей, дружочек! Я ведь птицу-то поймал, — парень сразу закричал.       — Ай, хозяин, отличился! — Горбунок тотчас явился. — Ну, скорей ее в мешок! Да завязывай тужее, а мешок привесь на шею. Надо нам в обратный путь.       — Нет, дай птиц-то мне пугнуть! — говорит Иван. — Смотри-ка, вишь, надселися от крика!       Это была плохая идея, учитывая, что они и так испытывают терпение довольно опасного существа, продолжавшего наблюдать за ними с вершины сосны. Но дурака было не остановить. Он, схвативши свой мешок, хлещет вдоль и поперек. Ярким пламенем сверкая, встрепенулася вся стая. Окружила кричавшего парня и испуганно сжавшегося конька огненным смерчем, закрывая сияющим оперением весь мир вокруг них, после чего огненной рекой резко хлынула в небо, скрываясь за тучами. А Иван наш вслед за ними рукавицами своими так и машет и кричит, словно щелоком облит.       Птицы в тучах потерялись. Наши путники собрались, уложили царский клад и вернулися назад. Вот приехали в столицу.       — Что, достал ли ты Жар-птицу? — царь Ивану говорит.       Сам на спальника глядит. А уж тот, нешто от скуки, искусал себе все руки.       — Разумеется, достал, — наш Иван царю сказал.       — Где ж она?       — Постой немножко. Прикажи сперва окошко в почивальне затворить. Знашь, чтоб темень сотворить.       Тут дворяна побежали и окошко затворяли. Вот Иван мешок на стол:       — Ну-ка, бабушка, пошел!       Свет такой тут вдруг разлился, что весь двор рукой закрылся. Крупная птица вырвалась из рук и распахнула широкие крылья, взметнувшись под самый потолок и начала метаться по замкнутому пространству. Перепуганные люди закричали от ужаса и бросились в рассыпную, спасаясь от живого огня, который был, казалось, повсюду.       — Ахти, батюшки, пожар! — царь кричит на весь базар. — Эй, решёточных сзывайте! Заливайте! Заливайте!       — Это, слышь ты, не пожар! Это свет от птицы-жар! — молвил ловчий, сам со смеху надрываяся. — Потеху я привез те, государь!       Сориентировавшийся феникс, вычисливший свою цель, сел на протянутую руку монарха и принял гордую позу, позволяя лучше себя рассмотреть. Он был ослепителен и знал это. Жар-птица позволила человеческой руке благоговейно коснуться своего великолепного оперения, которое не обжигало, после чего спокойно стерпела заключение в золотую клетку, где ее и оставили, скрыв покрывалом от жадных глаз, как величайшее сокровище.       — Вот люблю дружка Ванюшу! Взвеселил мою ты душу! — говорит Ивану царь. — И на радости такой — будь же царский стремянной!       Это видя, хитрый спальник, прежний конюших начальник, говорит себе под нос:       — Нет, постой, молокосос! Не всегда тебе случится так канальски отличиться. Я те снова подведу, мой дружочек, под беду!       Три прошло с тех пор недели. Вечерком одним сидели в царской кухне повара и служители двора. Попивали мёд из жбана да читали Еруслана.       — Эх! — один слуга сказал. — Как севодни я достал от соседа чудо-книжку! В ней страниц не так чтоб слишком, да и сказок только пять. А уж сказки — вам сказать, так не можно надивиться. Надо ж этак умудриться!       Тут все в голос:       — Удружи! Расскажи, брат, расскажи!       — Ну, какую ж вы хотите? Пять ведь сказок. Вот смотрите: Перва сказка о бобре, а вторая о царе. Третья… дай бог память… точно! О боярыне восточной. Вот в четвёртой: князь Бобыл. В пятой… в пятой… эх, забыл! В пятой сказке говорится… Так в уме вот и вертится…       — Ну, да брось её!       — Постой!       — О красотке, что ль, какой?       — Точно! В пятой говорится о прекрасной Царь-девице. Ну, которую ж, друзья, расскажу севодни я?       — Царь-девицу! — все кричали. — О царях мы уж слыхали, нам красоток-то скорей! Их и слушать веселей!       И слуга, усевшись важно, стал рассказывать протяжно:       — У далеких немских стран есть, ребята, окиян. По тому ли окияну ездят только басурманы. (П.А. Царство Сибирское до похода на Иртыш Ермака называлось «Басурманским») С православной же земли не бывали николи ни дворяне, ни миряне на поганом окияне. От гостей же слух идёт, что девица там живёт. Но девица не простая, дочь, вишь, месяцу родная, да и солнышко ей брат. Та девица, говорят, ездит в красном полушубке, в золотой, ребята, шлюпке и серебряным веслом самолично правит в нём. Разны песни попевает и на гусельцах играет…       Спальник тут с полатей скок и со всех обеих ног во дворец к царю пустился и как раз к нему явился. Стукнул крепко об пол лбом и запел царю потом:       — Я с повинной головою, царь, явился пред тобою! Не вели меня казнить, прикажи мне говорить!       — Говори, да правду только, и не ври, смотри, нисколько! — царь с кровати закричал.       Хитрый спальник отвечал:       — Мы севодни в кухне были, за твоё здоровье пили. А один из дворских слуг нас забавил сказкой вслух. В этой сказке говорится о прекрасной Царь-девице. Вот твой царский стремянной поклялся твоей брадой, что он знает эту птицу, — так он назвал Царь-девицу. И её, изволишь знать, похваляется достать, — спальник стукнул об пол снова.       — Гей, позвать мне стремяннова! — царь посыльным закричал.       Спальник тут за печку стал, где затаился и ждал. А посыльные дворяна побежали по Ивана. В крепком сне его нашли и в рубашке привели.       — Послушай, на тебя донос, Ванюша. Говорят, что вот сейчас похвалялся ты для нас отыскать другую птицу, сиречь молвить, Царь-девицу…       — Что ты, что ты, бог с тобой! — начал царский стремянной. — Чай, с просонков я, толкую, штуку выкинул такую. Да хитри себе как хошь, а меня не проведёшь!       — Что? Рядиться мне с тобою? — в гневе царь затряс бродою. — Но смотри, если ты недели в три не достанешь Царь-девицу в нашу царскую светлицу, то, клянуся бородой, ты поплатишься со мной! На правеж — в решетку — на кол! Вон, холоп!       Иван заплакал и пошел на сеновал, где конёк его лежал. Пал Иван ему на шею, обнимал и целовал.       — Ох, беда, конёк! — сказал. — Царь велит в свою светлицу мне достать, слышь, Царь-девицу. Что мне делать, горбунок?       Длинноухий бурка на мгновение изумленно распахнул глаза от такой заявочки. Похищение гиперборейских женщин, прямых потомков аннунаков — это немного другой уровень. Договариваться с нейтральным к слугам Мары духом о том, что выгодно для самого феникса, куда проще. Просто потому что такая дерзость никак не останется без внимания со стороны родственников похищенной царицы. За ней придут. И повезет еще, если это будет кто-нибудь из богатырей. Однако, когда первый ступор прошел, темный дух задумчиво сощурился. В принципе, это не казалось для него невозможным. А о последствиях думать надо не ему.       — Велика беда, не спорю. Но могу помочь я горю. Оттого беда твоя, что не слушался меня. Но, сказать тебе по дружбе, это — службишка, не служба. Служба всё, брат, впереди! Ты к царю теперь поди и скажи что: «Для поимки надо, царь, мне две ширинки, шитый золотом шатер да обеденный прибор, весь заморского варенья и сластей для прохлажденья».       — Вот давно бы так, чем нет, — царь с кровати дал ответ.       И велел, чтобы дворяна всё сыскали для Ивана. Молодцом его назвал и «счастливый путь!» сказал.       На другой день, утром рано, разбудил конёк Ивана:       — Гей! Хозяин! Полно спать! Время дело исправлять!       Вот Иванушка поднялся, путь-дорожку он собрался. Едут целую седмицу. Напоследок, в день осьмой, приезжают в лес густой.       — Вот дорога к окияну, — тут сказал конёк Ивану. — И на нём-то круглый год та красавица живёт. Два раза она лишь сходит с окияна и приводит долгий день на землю к нам. Вот увидишь завтра сам.       Завтра будет зимнее солнцестояние. День, когда богиня Зимы Мара уступает дежурство своей сестре Леле — богине Весны, которая кажется легкой целью в такой уязвимый момент. Наивная и слабая, не способная дать сдачи.       Горбунок выбегает к Северному Океану, на котором белый вал одинёшенек гулял. Тут Иван с конька слезает, а конёк ему вещает:       — Ну, раскидывай шатёр. На ширинку ставь прибор из заморского варенья и сластей для прохлажденья. Сам ложися за шатром да смекай себе умом. Видишь, шлюпка вон мелькает. То царевна подплывает. Пусть в шатёр она войдет, пусть покушает, попьёт. Вот, как в гусли заиграет, — знай, уж время наступает. Ты тотчас в шатер вбегай, ту царевну сохватай и держи её сильнее да зови меня скорее. Я на первый твой приказ прибегу к тебе как раз. И поедем… Да, смотри же, ты гляди за ней поближе. Если ж ты её проспишь, так беды не избежишь.       Тут конек из глаз сокрылся, за шатер Иван забился и давай дыру вертеть, чтоб царевну подсмотреть.       Ясный полдень наступает. Царь-девица подплывает, входит с гуслями в шатёр и садится за прибор.       — Хм! Так вот та Царь-девица! Как же в сказках говорится, — рассуждает стремянной. — Что куда красна собой Царь-девица, так что диво! Эта вовсе не красива: и бледна-то, и тонка, чай, в обхват-то три вершка. А ножонка-то, ножонка! Тьфу ты! Словно у цыпленка! Пусть полюбится кому, я и даром не возьму.       (П.А. В старину на Руси люди сторонились стройных женщин. Слово худоба — было производным от слова худо. На «худую» девушку парни не смотрели, и родители старательно откармливали дочерей, чтобы выдать замуж. Стройных женщин считали нездоровыми, неполноценными. Считалось, что у такой женщины плохой аппетит, а значит и здоровье. Если она себя накормить не может, значит не сможет выносить и выкормить здорового ребенка и, наконец, не сможет работать в полную силу. У аристократов же наоборот ценилась бледная кожа и хрупкое телосложение)       Тут царевна заиграла и столь сладко припевала, что Иван, не зная как, прикорнулся на кулак и под голос тихий, стройный засыпает преспокойно.       Запад тихо догорал. Вдруг конёк над ним заржал и, толкнув его копытом, крикнул голосом сердитым:       — Спи, любезный, до звезды! Высыпай себе беды! Не меня ведь вздернут на кол!       Ну а чего ему не злиться с хозяина-идиота? Такое чувство, будто человечишка нарочно дразнит демона, делая все с точностью до наоборот, начиная с того, что подобрал перо вопреки предупреждениям. Эх, не будь он его фамильяром, то что бы этот крестьянин делал? До сих пор убивался бы по украденным буркам, которые обглодали бы косточки его братьев в лесу?       — Отпусти вину Ивану! Я вперед уж спать не стану!       — Ну, уж бог тебя простит! — Горбунок огрызнулся прежде, чем успокоиться и взять себя в копыта. — Все поправим, может статься. Только, чур, не засыпаться! Завтра, рано поутру, к златошвейному шатру приплывёт опять девица меду сладкого напиться. (П.А. Значит Леля сбегает только ради халявного алкоголя? Отличная наживка) Если ж снова ты заснёшь, головы уж не снесёшь!       Тут конёк опять сокрылся (ушел в тень?). А Иван сбирать пустился острых камней и гвоздей от разбитых кораблей для того, чтоб уколоться, если вновь ему вздремнётся.       На другой день, поутру, к златошвейному шатру Царь-девица подплывает, шлюпку на берег бросает, входит с гуслями в шатёр и садится за прибор… Вот царевна заиграла и столь сладко припевала, что Иванушке опять захотелося поспать.       — Нет, постой же ты, дрянная! — говорит Иван вставая. — Ты в другоредь не уйдёшь и меня не проведёшь!       Тут в шатер Иван вбегает, косу длинную хватает…       — Ой, беги, конёк, беги! Горбунок мой, помоги!       (П.А. Ему нужна помощь нечисти, чтобы отбиться от девушки? Это какой-то позор…)       Вмиг конек к нему явился и сверкнул глазами на гиперборейку. Под воздействием магии высокоранговой бурки вся ее сила разом исчезла, сделав полностью беспомощной.       — Ай, хозяин, отличился! — подскочил к человеку, обратив на себя внимание Лели, которую не обманул невинный облик чудовища из мира мертвых. — Ну, садись же поскорей да держи ее плотней!       Снег столицу заметает. Люди катаются на каруселях и санках, ели карамельных петушков и пили горячий чай, удивляясь продолжающейся зиме. Весна не пришла.       Царь к царевне выбегает, за белы руки берёт, во дворец ее ведёт и садит за стол дубовый и под занавес шелковый. В отличие от простака Ивана, который любит женщин полных и дородных, монарх видел красоту идеальной генетики, практически невозможной среди земных людей. Леля выглядела как первая любовь, чистая и робкая, та что по весне крадёт пылкие сердца молодых юношей и девушек. Она была ни женщиной, но и не ребёнком, а той в ком весна первая проснулась, да та на которую сердце юношеское пылко биться начинает. Не влюбиться в это юное прекрасное создание — настоящее преступление.       — Бесподобная девица, согласися быть царицей! Я тебя едва узрел — сильной страстью воскипел! Соколины твои очи не дадут мне спать средь ночи и во время бела дня — ох! Измучают меня! Молви ласковое слово! Все для свадьбы уж готово! Завтра ж утром, светик мой, обвенчаемся с тобой.       Но царевна молодая, ничего не говоря, отвернулась от царя. Царь нисколько не сердился, но сильней еще влюбился. На колени пред нею стал, ручки нежно пожимал и балясы начал снова:       — Молви ласковое слово! Чем тебя я огорчил? Али тем, что полюбил?       Леля не стала говорить, что ее огорчил в целом сам факт похищения земными людьми с целью домогательства. Все равно ведь не отделаться от этого старика. А потому прибегла к стандартной стратегии по отшиванию нежеланных женихов. Выдача нереализуемых простыми смертными заданий.       — О, судьба моя плачевна! — говорит ему царевна. — Если хочешь взять меня, то доставь ты мне в три дня перстень мой из окияна.       — Гей! Позвать ко мне Ивана! — царь поспешно закричал и чуть сам не побежал.

***

      Царь-девица заперлась в выданных ей покоях, большая часть которой была заполнена свадебными дарами. Повернув ключ в замке, она обернулась и чуть не столкнулась со своей старшей сестрой. Смерть умела быть внезапной и незаметной.       — Сбежала от работы? — холодным бесцветным тоном спросила Мара, глядя на испуганно пискнувшую родственницу чуть свысока, хотя ростом они были одинакового. — Мною было обнаружена твоя лодка, на которой ты выходила на прогулку. А так же следы распития спиртного и присутствие человеческого мужчины. Признайся честно, ты стала гулящей? Переходный возраст? Ты ведь понимаешь, что мне пришлось продолжить дежурство, взяв твои дни? Считаешь, что у меня не было никаких планов на это время?       — Это не побег, меня похитили! — топнула обутой в туфельку ножкой Леля. — Между прочим, если бы не твой бурка, то я легко бы сбежала сама!       Темная богиня опустила взгляд на преданно крутящегося у ее ног Горбунка, сбежавшего от Ивана сразу же, как почувствовал присутствие своей настоящей хозяйки. И сразу же подняла взгляд обратно, будто это был совсем не аргумент.       — Какова цель похищения? Шантаж? — продолжила допытываться Мара.       Помимо помощи в осуществлении злодейских планов со своим официальным мужем в Чистилище против человечества, Морана была одной из сильнейших представительниц гиперборейцев, профессиональным бойцом и главным стражем царского дворца. Еще до замужества она обеспечивала защиту сада с Молодильными Яблоками, чтобы туда не пролезла никакая пакость (иначе все деревья стояли бы ободранными) и безопасность членов своей семьи. Если жалкие людишки охамели настолько, что посмели покуситься на одного из ее подопечных, то она сотрет этот город с лица земли вместе со всеми обитателями.       — Замужество, — неохотно буркнула Леля, зная, что Мара чувствует чужую ложь, словно акула кровь, а потому даже не пыталась лукавить. — Ко мне царь сватается.       — О, — ответила спустя несколько секунд молчания та, отложив планы уничтожения всего живого в городе. — В таком случае ничего не поделать. Ты знаешь правила. Потенциальным женихам нужно давать шанс, чтобы они показали себя достойными.       — Я знаю и уже выдвинула условие, которое никогда не сумеют выполнить! — похвасталась Леля своей сообразительностью. — Я сказала, чтобы он добыл мой потерянный давным давно перстень за три дня. Даже я сама не знаю, где именно он находится! Помню лишь, что он шел в комплекте с моим прототипом компактного омолаживателя. Не выполнив условия царь не будет иметь права на мне жениться и не сможет меня заставить, потому что он обычный человек! Через три дня я буду свободной!       — Хм, — задумчиво сощурилась на кровную сестру темная богиня. — Посмотрим… Я буду поблизости, чтобы проследить за исполнением испытания.

***

      Вот Иван к царю явился, царь к нему оборотился и сказал ему:       — Иван! Поезжай на окиян. В окияне том хранится перстень, слышь ты, Царь-девицы. Коль достанешь мне его, задарю тебя всего!       — Я и с первой-то дороги волочу насилу ноги. Ты опять на окиян! — говорит царю Иван.       — Как же, плут, не торопиться: видишь, я хочу жениться! У меня не отпирайся, а скорее отправляйся!       Парень наш хотел идти, но к нему пришла царица, возвратившись из светлицы.       — Эй, послушай! По пути заезжай ты поклониться в изумрудный терем мой. Да скажи моей родной: дочь её узнать желает, для чего она скрывает по три ночи, по три дня лик свой ясный от меня? И зачем мой братец красный завернулся в мрак ненастный и в туманной вышине не пошлет луча ко мне? Не забудь же!       — Помнить буду, если только не забуду. Да ведь надо же узнать, кто те братец, кто те мать, чтоб в родне-то нам не сбиться.       — Месяц — мать мне, солнце — брат.       — Да, смотри, в три дня назад! — царь-жених к тому прибавил.       Тут Иван царя оставил и пошел на сеновал, где конёк его лежал.       — Помоги мне, Горбунок! Видишь, вздумал царь жениться, знашь, на тоненькой царице, так и шлет на окиян, — говорит коньку Иван. — Дал мне сроку три дня только. Тут попробовать изволь-ка перстень дьявольский достать! Да велела заезжать эта тонкая царица где-то в терем поклониться Солнцу, Месяцу, притом и спрошать кое об чём…       Бурка его спокойно выслушал, потому как что-то такого он и ожидал. Да и истинная хозяйка дала указание, чтобы он продолжал помогать человеку.       — Сказать по дружбе, это — службишка, не служба. Служба все, брат, впереди! Ты теперя спать поди. А назавтра, утром рано, мы поедем к окияну.       На другой день наш Иван, взяв три луковки в карман, потеплее приоделся, на коньке своем уселся и поехал в дальний путь… Дайте, братцы, отдохнуть! Ну-с, так едет наш Иван за кольцом на окиян. Горбунок летит, как ветер, и в почин на первый вечер верст сто тысяч отмахал и нигде не отдыхал. Подъезжая к окияну, говорит конек Ивану:       — Ну, Иванушка, смотри, вот минутки через три мы приедем на поляну прямо к морю-окияну. Поперёк его лежит Чудо-юдо рыба-кит. Десять лет уж он страдает, а доселева не знает, чем прощенье получить. Он учнёт тебя просить, чтоб ты в Солнцевом селенье попросил ему прощенье. Ты исполнить обещай, да, смотри ж, не забывай!       (П.А. Сказки о Чуде-Юде — это не первоисточник информации, а образ гигантского левиафана, который прослеживается не только в относительно современной прозе. Такой антагонист появляется в разного рода легендах и повествованиях, существовавших до славян. Рыбе-киту присущи буквально гигантские размеры. Цитируя первоисточник, «быть на нем городу большому». Речь идет не только о двух десятках дворов со своим хозяйством, но также и о пашнях, лесном хозяйстве, месте выгула скотины, даже портовом причале. О Рыбе-Ките можно сказать, как об классическом античном морском чудовище. Она обладает внушительной пастью, способной проглотить корабль, и дурным нравом. Черты животного искажены. Если в итоге рыба стала более или менее естественной на вид, исключая ее размеры, то первоначально речь шла практически о драконе, с вытянутой пастью, полной острых зубов. Рыба-Кит лежит поперек океана и тем самым похож на персонажа скандинавской мифологии, именуемым Ёрмунгандом, Змеем Мидгарда, Мировым Змеем или Уроборосом.       Глубинная суть этого существа — алхимическая идея универсального растворителя и непрерывной цикла жизни. Кроме того, Ёрмунганд олицетворяет ту космическую силу, которую ученые называют энтропией. Мировая Змея — катализатор перемен, и именно поэтому она связана с хаосом и разрушением старых форм. В силу своей хаотической природы Ёрмунганд нередко проявляется как дестабилизирующая и, на первый взгляд, вредоносная сила. Любые времена больших перемен — войны, революции, природные катаклизмы — это и есть Ёрмунганд, Мировая Змея, бьющая хвостом о побережье мира. Как бы мы ни пытались игнорировать эту сторону истории, сбросить ее со счетов невозможно. С другой стороны, лежа в мировом океане, Ёрмунганд не только вызывает перемены, но и поддерживает стабильность, обвивая Мидгард и защищая его от внешних опасностей. Как говорил Бенито Муссолини, «только кровь вращает колеса истории»; так и Ёрмунганд, проливая кровь и сотрясая мир ударами своего хвоста, не дает человечеству застрять в болоте стагнации. Она, как и все рёкки, олицетворяет непредсказуемость жизни. Итак, сила, воплощенная в Мировом Змее, на самом деле необходима, и об этом свидетельствует уже тот факт, что в традиционной скандинавской мифологии богам так и не удается по-настоящему захватить Змею в плен, подчинить или связать ее, как они связали ее отца и брата. Сама природа препятствует их попыткам взять под контроль космическую силу, далеко превосходящую любого из асов.       Но в сказке про Конька-Горбунка хтоническое чудовище, олицетворяющее одну из сил природы, представлено чем-то более приземленным и проистекает скорее из народной сказки про кита-богатыря. Он был таким рассеянным, что иногда, широко раскрыв пасть, набирая в неё еду и воду, вместе с раками заглатывал и корабли. Вкус корабля киту понравился и он начал целенаправленно охотиться за судами, которые постепенно накапливались в его брюхе, делая его все тяжелее. В конце концов ставший слишком тяжелым Рыба-Кит сел на мель и застрял на побережье, откуда не мог никуда деться. Так он был наказан за свою жадность. Но богатыри, особенно живущие еще с допотопных времен, были созданы богами для физической работы, а потому обладали крайне низким интеллектом. А потому провести логическую цепочку между действием и последствием Чудо-Юдо самостоятельно не способно)       Вот въезжают на поляну прямо к морю-окияну. Поперёк его лежит чудо-юдо рыба-кит. Все бока его изрыты, частоколы в рёбра вбиты, на хвосте сыр-бор шумит, на спине село стоит. Мужички на губе пашут, между глаз мальчишки пляшут. А в дубраве, меж усов, ищут девушки грибов. Вот конёк бежит по киту, по костям стучит копытом. Чудо-юдо рыба-кит так проезжим говорит, рот широкий отворяя, тяжко, горько воздыхая:       — Путь-дорога, господа! Вы откуда, и куда?       — Мы послы от Царь-девицы, едем оба из столицы, — говорит киту конёк (П.А. Да уже понятно что Иван идет прицепом к главному герою сказки, а потому человеку право голоса не давали), — к солнцу прямо на восток, во хоромы золотые.       — Так нельзя ль, отцы родные (П.А. Чудо-Юдо считает Горбунка родственником? Не намек ли на то, что оба имеют демоническую природу?), вам у солнышка спросить: долго ль мне в опале быть? И за кои прегрешенья я терплю беды-мученья?       — Ладно, ладно, рыба-кит! — наш Иван ему кричит.       — Будь отец мне милосердный! Вишь, как мучуся я, бедный! Десять лет уж тут лежу… Я и сам те услужу!.. — кит Ивана умоляет, сам же горько воздыхает.       — Ладно-ладно, рыба-кит! — наш Иван ему кричит.       Тут конёк под ним забился, прыг на берег — и пустился. Только видно, как песок вьётся вихорем у ног. Тут Иван с землей простился и на небе очутился.       Остров Буян, Лебедия, Гиперборея — обитель потомков трехста изгнанных аннунаков, ушедших в изоляцию на север, потому что посмели пойти против воли своего правителя и жениться на земных женщинах, наплодив с ними полукровок. Это изолированная от всего мира территория, представляющая из себя белокаменный город с золотыми куполами, находящаяся под покровительством самого Солнца. Жизнь у гиперборейцев была невероятно счастливой. Люди устраивали бесконечные пиры, пели и танцевали. Люди, не знающие голода и войн, жили сотни лет. Смерть не приходила до тех пор, пока гиперборейцы сами не кончали жизнь самоубийством, познав все наслаждения и заскучав без новых впечатлений. Простому смертному нет сюда дороги, но вот слугам Мары, особенно высокоранговым духам, подчиняющимся непосредственно ей, известны тропинки по которым их повелительница иногда сбегала на грешную землю.       — Эко диво! Эко диво! Наше царство хоть красиво, — говорит коньку Иван, средь лазоревых полян, — А как с небом-то сравнится, так под стельку не годится. Что земля-то!.. Ведь она и черна-то и грязна. Здесь земля-то голубая, а уж светлая какая!..       (П.А. Голубая земля — песчано-глинистая порода морского происхождения, широко распространённая на территории Калининградского полуострова. Чем дальше от побережья Балтийского моря, тем больше глубина залегания голубой земли)       — Посмотри-ка, Горбунок, видишь, вон где, на восток, словно светится зарница… Чай, небесная светлица… Что-то больно высока!       (П.А. Зиккураты (к которым относилась и Вавилонская Башня) строились для богов и их ближайшего окружения. Считалось, что чем более высокий этаж человек занимал для жительства, тем ближе он был к богу. Это была награда за благочестивый образ жизни и высокие помыслы. Однако в современности идея опошлилась. И самые высокие этажи небоскребов занимают не праведные люди, а самые богатые)       — Это терем Царь-девицы, нашей будущей царицы, — Горбунок ему кричит. — По ночам здесь солнце спит, а полуденной порою месяц входит для покою.       Подъезжают. У ворот из столбов хрустальный свод. Все столбы те завитые хитро в змейки золотые. На верхушках три звезды, вокруг терема сады. На серебряных там ветках в раззолоченных во клетках птицы райские живут, песни царские поют. А ведь терем с теремами будто город с деревнями*. А на тереме из звезд — православный русский крест.       (П.А. Гиперборея считалась колыбелью русской цивилизации и, судя по сказке, еще и православия)       Вот конёк во двор въезжает. Наш Иван с него слезает, в терем к Месяцу идёт.       (П.А. Я не смогла найти правителей Гипербореи, но нашла отсылку в шумерской мифологии. Согласно ей у правителя аннунаков был сын бог Луны Нанна, который очевидно и был тем, кто решил жениться на смертной женщине и увел с собой еще триста сородичей на север, где они основали свою страну. У бога Луны, согласно шумерам, было трое детей: бог Солнца Шамаш, богиня Плодородия Иштар и богиня подземного царства Эрешкигаль. Возможно, что наличие звезд на куполах обозначает не только символику ночного неба, но и то, что это буквально «дети звезд», инопланетяне)       — Здравствуй, Месяц Месяцович! Я — Иванушка Петрович, из далеких я сторон и привёз тебе поклон.       — Сядь, Иванушка Петрович, — молвил Месяц Месяцович, — и поведай мне вину в нашу светлую страну твоего с земли прихода. Из какого ты народа, как попал ты в этот край? Всё скажи мне, не утаи.       — Я с земли пришел Землянской (с планеты Земля?), из страны ведь христианской, — говорит, садясь, Иван, — переехал окиян с порученьем от царицы — в светлый терем поклониться и сказать вот так, постой: «Ты скажи моей родной: дочь её узнать желает, для чего она скрывает по три ночи, по три дня лик какой-то от меня. И зачем мой братец красный завернулся в мрак ненастный и в туманной вышине не пошлёт луча ко мне?» Так, кажися? Мастерица говорить красно царица. Не припомнишь все сполна, что сказала мне она.       — А какая-то царица?       — Это, знаешь, Царь-девица.       — Царь-девица?.. Так она, что ль, тобой увезена? — вскрикнул Месяц Месяцович.       Ну еще бы ему не закричать, когда похититель его дочери так нагло является к нему домой и признается в преступлении.       — Известно, мной! Вишь, я царский стремянной. Ну, так царь меня отправил, чтобы я её доставил в три недели во дворец. А не то меня, отец, посадить грозился на кол.       Небольшое мысленное усилие, переосмысливающего ситуацию бога Луны. Значит, некий человек похищает одну из полукровок аннунаков (сын Энлиля являлся чистокровным выходцем Нибиру, но вот его дети — нет), имея силы справиться с более высокоразвитым существом с продвинутыми технологиями. Более того, этот же человек каким-то образом проник туда, куда простому смертному хода нет. Вывод? Иван не человек, а представитель оставшихся на континенте нибирийцев. (Внешняя схожесть земных людей на пришельцев тут играет злую шутку) Для чего дочурку могли увести, зная о том, что за ней явятся злые родственники? Конечно же для свадьбы! Ведь носительниц голубой крови заметно меньше, чем мужчин, а потому поднимать на них руку посмеет только тот, кто хочет получить проклятье от всего их рода на все века. Боги могут создавать пары лишь с другими богами, для чего и устраивают все эти испытания на выявление сверхспособностей. Иначе вся их голубая кровь зачахнет и исчезнет в небытье. И раз Иван демонстрирует такие возможности, значит является достойным женихом, от которого родятся сильные и здоровые дети.       Месяц с радости заплакал, ну Ивана обнимать, целовать и миловать.       — Ах, Иванушка Петрович! — молвил Месяц Месяцович. — Ты принес такую весть, что не знаю, чем и счесть! А уж мы как горевали, что царевну потеряли!.. (П.А. Наверное думали, что она утонула во время водной прогулки) Оттого-то, видишь, я по три ночи, по три дня в темном облаке ходила, все грустила да грустила, трое суток не спала, крошки хлеба не брала. Оттого-то сын мой красный завернулся в мрак ненастный, луч свой жаркий погасил, миру божью не светил. Все грустил, вишь, по сестрице, той ли красной Царь-девице. Что, здорова ли она? Не грустна ли, не больна?       — Всем бы, кажется, красотка, да у ней, кажись, сухотка. Ну, как спичка, слышь, тонка, чай, в обхват-то три вершка. Вот как замуж-то поспеет, так небось и потолстеет. Царь, слышь, женится на ней.       А вот это Месяцу уже не понравилось. С какой стати на его дочурку, милую богиню Лелю, претендует тот, кто палец о палец не ударил, доказывая свое достоинство? Да еще и пожилой? Значит, земной человек, подверженный старости? Неприемлемо!       — Ах, злодей! Вздумал в семьдесят жениться на молоденькой девице! Да стою я крепко в том — просидит он женихом! Вишь, что старый хрен затеял: хочет жать там, где не сеял! Полно, лаком больно стал!       — Есть ещё к тебе прошенье, то о китовом прощенье… — тут Иван опять сказал. — Есть, вишь, море. Чудо-кит поперёк его лежит. Все бока его изрыты, частоколы в рёбра вбиты… Он, бедняк, меня прошал, чтобы я тебя спрошал: скоро ль кончится мученье? Чем сыскать ему прощенье? И на что он тут лежит?       — Он за то несет мученье, что без божия веленья проглотил среди морей три десятка кораблей. Если даст он им свободу, снимет бог с него невзгоду, вмиг все раны заживит, долгим веком наградит.       Тут Иванушка поднялся, с светлым месяцем прощался, крепко шею обнимал, трижды в щёки целовал.       — Ну, Иванушка Петрович! — молвил Месяц Месяцович. — Благодарствую тебя за сынка и за себя. Отнеси благословенье нашей дочке в утешенье и скажи моей родной: «Мать твоя всегда с тобой. Полно плакать и крушиться: Скоро грусть твоя решится. И не старый, с бородой, а красавец молодой поведет тебя к налою. Ну, прощай же! Бог с тобою!       Поклонившись, как умел, на конька Иван тут сел, свистнул, будто витязь знатный, и пустился в путь обратный. На другой день наш Иван вновь пришел на окиян. Вот конёк бежит по киту, по костям стучит копытом. Чудо-юдо рыба-кит так, вздохнувши, говорит:       — Что, отцы, моё прошенье? Получу ль когда прощенье?       — Погоди ты, рыба-кит! — тут конёк ему кричит.       Вот в село он прибегает, мужиков к себе сзывает, черной гривкою трясёт и такую речь ведёт:       — Эй, послушайте, миряне, православны христиане! Коль не хочет кто из вас к водяному сесть в приказ, убирайся вмиг отсюда! Здесь тотчас случится чудо: море сильно закипит, повернётся рыба-кит…       Ну а кем он станет, если будет просто смотреть, как по глупости двух болванов (Ивана и кита) будет уничтожено целое невинное поселение? Мара явно его за такое по головке не погладит. Будучи слугой богини Смерти он должен подчиняться законам кармы, чтобы продолжать быть достойным представителем темных сил.       Тут крестьяне и миряне, православны христиане, закричали: «Быть бедам!» — и пустились по домам. Все телеги собирали, в них, не мешкая, поклали все, что было живота, и оставили кита. Утро с полднем повстречалось, а в селе уж не осталось ни одной души живой, словно шел Мамай войной! Тут конёк на хвост вбегает, к перьям (П.А. Перья у рыбы? Наверное реально дракон) близко прилегает и что мочи есть кричит:       — Чудо-юдо рыба-кит! Оттого твои мученья, что без божия веленья проглотил ты средь морей три десятка кораблей. Если дашь ты им свободу, снимет бог с тебя невзгоду, вмиг все раны заживит, долгим веком наградит.       И, окончив речь такую, закусил узду стальную, понатужился — и вмиг на далёкий берег прыг.       Чудо-кит зашевелился, словно холм поворотился. Начал море волновать и из челюстей бросать корабли за кораблями с парусами и гребцами. Тут поднялся шум такой, что проснулся царь морской. В пушки медные палили, в трубы кованы трубили. Белый парус поднялся, флаг на мачте развился. Поп с причётом всем служебным пел на палубе молебны.       (П.А. Паруса в те времена шили из льняной ткани и они были сероватого оттенка. Или из пеньковой и в этом случае они получались желтовато-коричневыми. Белыми были лишь паруса хлопчатобумажные, но они стоили значительно дороже и людям скромного достатка были не по карману. Так что Рыба-Кит проглотил не простые корабли. И говорит об этом так же наличие священнослужителя. 19 апреля 1719 года Петр I повелел, чтобы на каждом русском военном корабле непременно был иеромонах из Александро-Невского монастыря)       Волны моря заклубились, корабли из глаз сокрылись. Чудо-юдо рыба-кит громким голосом кричит, рот широкий отворяя, плёсом волны разбивая:       — Чем вам, други, услужить? Чем за службу наградить? Надо ль раковин цветистых? Надо ль рыбок золотистых? Надо ль крупных жемчугов? Всё достать для вас готов!       — Нет, кит-рыба, нам в награду ничего того не надо. Лучше перстень нам достань. Перстень, знаешь, Царь-девицы, нашей будущей царицы.       — Ладно, ладно! Для дружка и серёжку из ушка! Отыщу я до зарницы перстень красной Царь-девицы, — кит Ивану отвечал и, как ключ, на дно упал.       Вот он плёсом ударяет, громким голосом сзывает осетриный весь народ и такую речь ведёт:       — Вы достаньте до зарницы перстень красной Царь-девицы, скрытый в ящичке на дне. Кто его доставит мне, награжу того я чином: будет думным дворянином. Если ж умный мой приказ не исполните… я вас!       Осетры тут поклонились и в порядке удалились. Через несколько часов двое белых осетров к киту медленно подплыли и смиренно говорили:       — Царь великий! (П.А. Левиафана считают за морского правителя? Да кто он такой? Я не нашла о нем информацию, может быть вам, читатели, удастся лучше) Не гневись! Мы всё море уж, кажись, исходили и изрыли, но и знаку не открыли. Только ёрш один из нас совершил бы твой приказ. Он по всем морям гуляет, так уж, верно, перстень знает. Но его, как бы назло, уж куда-то унесло.       — Отыскать его в минуту и послать в мою каюту!       (П.А. Каюта? То есть, необычное-демоническое морское-животное обитает на корабле? Хм, а вдруг Рыба-Кит — это огромная подводная лодка, застрявшая на берегу? А персонажи сказки вели разговор с капитаном корабля?)       Кит сердито закричал и усами закачал. Осетры тут поклонились, в земский суд бежать пустились и велели в тот же час от кита писать указ, чтоб гонцов скорей послали и ерша того поймали.       (П.А. Земский суд — уездный судебно-административный орган России в 1775–1862 годы. До 1796 года два: Верхний и Нижний, затем один (до 1837 года назывался Нижним). Избирался дворянами и государственными крестьянами. Этот Рыба-Кит явно был непростым парнем. Впрочем, несущие в себе частицу бога (богатыри) были аристократами и занимали руководящие должности)       Лещ, услыша сей приказ, именной писал указ. Сом (советником он звался) под указом подписался. Черный рак указ сложил и печати приложил. Двух дельфинов тут призвали и, отдав указ, сказали, чтоб, от имени царя, обежали все моря и того ерша-гуляку, крикуна и забияку, где бы ни было нашли, к государю привели. Тут дельфины поклонились и ерша искать пустились. Ищут час они в морях, ищут час они в реках. Все озёра исходили, все проливы переплыли. Не могли ерша сыскать и вернулися назад, чуть не плача от печали… Вдруг дельфины услыхали где-то в маленьком пруде крик неслыханный в воде. В пруд дельфины завернули и на дно его нырнули. Глядь: в пруде, под камышом, ёрш дерется с карасем.       (П.А. Если представить, что все рыбы люди, которые в рамках сказки были наделены позывными, то можно понять, что сыщики «дельфины» в какой-то жопе мира «маленький пруд» нашли разыскиваемого информатора)       — Смирно! Черти б вас побрали! Вишь, содом какой подняли, словно важные бойцы! — закричали им гонцы.       — Ну, а вам какое дело? — ёрш кричит дельфинам смело. — Я шутить ведь не люблю, разом всех переколю!       (П.А. Ёрш — это гопник что ли какой? Не боится представителей власти да еще и угрожает холодным оружием. Явно представитель преступной организации)       — Ох ты, вечная гуляка и крикун и забияка! Всё бы, дрянь, тебе гулять, всё бы драться да кричать. Дома — нет ведь, не сидится!.. Ну да что с тобой рядиться. Вот тебе царёв указ, чтоб ты плыл к нему тотчас.       Тут проказника дельфины подхватили за щетины и отправились назад. Ёрш ну рваться и кричать:       — Будьте милостивы, братцы! Дайте чуточку подраться. Распроклятый тот карась поносил меня вчерась при честном при всём собранье неподобной разной бранью…       Долго ёрш еще кричал, наконец и замолчал. А проказника дельфины всё тащили за щетины, ничего не говоря, и явились пред царя.       — Что ты долго не являлся? Где ты, вражий сын, шатался? — кит со гневом закричал.       На колени ёрш упал, и, признавшись в преступленье, он молился о прощенье.       — Ну, уж бог тебя простит! — кит державный говорит. — Но за то твоё прощенье ты исполни повеленье.       — Рад стараться, Чудо-кит! — на коленях Ёрш пищит.       — Ты по всем морям гуляешь, так уж, верно, перстень знаешь Царь-девицы?       — Как не знать! Можем разом отыскать.       — Так ступай же поскорее да сыщи его живее!       Тут, отдав царю поклон, Ёрш пошел, согнувшись, вон. С царской дворней побранился, за плотвой поволочился и салакушкам шести нос разбил он на пути. Совершив такое дело, в омут кинулся он смело и в подводной глубине вырыл ящичек на дне — пуд по крайней мере во сто. И давай из всех морей Ёрш скликать к себе сельдей. Сельди духом собралися, сундучок тащить взялися, только слышно и всего — «У-у-у!» да «о-о-о!» Но сколь сильно ни кричали, животы лишь надорвали, а проклятый сундучок не дался и на вершок.       (П.А. Братков позвал, чтобы добыть всплывший в их преступной среде артефакт?)       — Настоящие селёдки! Вам кнута бы вместо водки! — крикнул Ёрш со всех сердцов и нырнул по осетров.       Осетры тут приплывают и без крика подымают крепко ввязнувший в песок с перстнем красный сундучок.       (П.А. Царь-девица на лодочке была в красном полушубке, а ее перстень находится в красном сундучке. Красный — цвет императорской мантии. Перстень, без которого царевна не могла выйти замуж — это перстень-печатка. Вернее, и не перстень, а одна из печатей, которую носил на цепочке император Петр I)       Тихо море-окиян. На песке сидит Иван, ждёт кита из синя моря и мурлыкает от горя. Повалившись на песок, дремлет верный Горбунок. Время к вечеру клонилось. Вот уж солнышко спустилось. Тихим пламенем горя, развернулася заря. А кита не тут-то было.       — Чтоб те, вора, задавило! Вишь, какой морской шайтан! — говорит себе Иван. — Обещался до зарницы вынесть перстень Царь-девицы. А доселе не сыскал, окаянный зубоскал! А уж солнышко-то село и…       Тут море закипело. Появился Чудо-кит и к Ивану говорит:       — За твое благодеянье я исполнил обещанье!       С этим словом сундучок брякнул плотно на песок, только берег закачался.       — Ну, теперь я расквитался. Если ж вновь принужусь я, позови опять меня. Твоего благодеянья не забыть мне… До свиданья!       Тут Кит-чудо замолчал и, всплеснув, на дно упал. Горбунок-конёк проснулся, встал на лапки, отряхнулся, на Иванушку взглянул и четырежды прыгнул.       — Ай да Кит Китович! Славно! Долг свой выплатил исправно! Ну, спасибо, рыба-кит! — Горбунок конёк кричит. — Что ж, хозяин, одевайся, в путь-дорожку отправляйся. Три денька ведь уж прошло, завтра срочное число. Чай, старик уж умирает.       — Рад бы радостью поднять, да ведь силы не занять! Сундучишко больно плотен, чай, чертей в него пять сотен кит проклятый насажал. Я уж трижды подымал. Тяжесть страшная такая!       Тут конек, не отвечая, поднял ящичек ногой, будто камушек какой, и взмахнул к себе на шею.       (П.А. Я бы тоже удержалась от комментариев. Мало того, что от Ивана не было никакой благодарности, так еще матюкается вслед помощнику. Да и как он собирался поднять больше полутонны веса? 1 пуд = 16,38 кг, а сундучок весил сотню пудов. Тяжелая, должно быть, установка)       — Ну, Иван, садись скорее! Помни, завтра минет срок, а обратный путь далёк.       Стал четвёртый день зориться. Наш Иван уже в столице. Царь с крыльца к нему бежит:       — Что кольцо моё? — кричит.       Тут Иван с конька слезает и преважно отвечает:       — Вот тебе и сундучок! Да вели-ка скликать полк. Сундучишко мал хоть на вид, да и дьявола задавит.       Мелкий ушастый дьявол, который тащил на себе всю эту бандуру, только фыркнул. Ну да, ну да, пошел он на…       Царь тотчас стрельцов позвал и немедля приказал сундучок отнесть в светлицу. Сам пошёл по Царь-девицу.       — Перстень твой, душа, найдён, — сладкогласно молвил он, — и теперь, примолвить снова, нет препятства никакого. Завтра утром, светик мой, обвенчаться мне с тобой. Но не хочешь ли, дружочек, свой увидеть перстенёчек? Он в дворце моем лежит.       Лелю всю перекосило. Она вполне себе осознавала в каком положении оказалась. Если до этого она думала о случившемся как о неприятном приключении, которое должно было закончиться сегодня днем возвращением домой, то сейчас, после выполнения ее казалось бы невозможного условия, Мара выступает свидетелем ее позора и не позволит уйти от ответственности. Две сестры никогда друг с другом не ладили, но Леле никогда в голову не могло прийти, что Морана ее подставит, выставив в помощь одного из своих могущественных темных духов. Причем обвинить в нечестности не выйдет, Горбунок стал фамильяром задолго до того, как царю пришла в голову идея выкрасть одну из дочерей Месяца. Это Маре было позволено делать все что угодно, потому что Смерть всегда была бунтаркой и ее, честно говоря, побаивались. На ее полувековой роман с царевичем закрыли глаза (тем более, что это был бездетный брак), как и на то, что ее официальный муж является врагом человечества. Хотя в последнем случае все полагают, что Чернобог обманом женил на себе Морану, притворившись кем-то другим. Но родители не считали это событие трагедией, потому что Мара на свою судьбу не жалуется, в потустороннем мире ее насильно не держат, всякая нечисть перед ней на цыпочках ходит и она сама крепко держит муженька за его хозяйство, оказывая на него влияние, что было очень даже выгодно для семьи. А вот для богини Весны, которая не была столь сумасбродной и сильной, как старшая сестрица-воительница, а всегда была кроткой и послушной девочкой, связь с простым человеком действительно позорна. Чудовищный мезальянс! Хотя… Если так подумать, то ее замуж не за Ивана выдают (с Мары станется требовать, чтобы женихом был тот, кто все испытания проходил), а за царя. Наследника голубых кровей, обладающего властью и территориями. Человеческий век короток, пожалуй, она может его немного потерпеть, если в результате все состояние мужа перейдет ей.       — Знаю, знаю! Но, признаться, нам нельзя еще венчаться, — после недолгих размышлений решила Царь-девица.       — Отчего же, светик мой? Я люблю тебя душой! Мне, прости ты мою смелость, страх жениться захотелось. Если ж ты… то я умру завтра ж с горя поутру. Сжалься, матушка царица!       — Но взгляни-ка, ты ведь сед! Мне пятнадцать только лет! (П.А. Ну тут она по-любому слукавила, учитывая продолжительность жизни гиперборейцев. Просто Леля внешне выглядит, как подросток, а потому перевела свои биологические года на человеческие) Как же можно нам венчаться? Все цари начнут смеяться, дед-то, скажут, внучку взял!       Царь со гневом закричал:       — Пусть-ка только засмеются — у меня как раз свернутся: все их царства полоню! Весь их род искореню!       Ну, как раз таки из-за размера территории и силы царства Леля и задумалась над тем, что прибрать себе все это богатство законным путем не такая уж плохая идея.       — Пусть не станут и смеяться, всё не можно нам венчаться. Не растут зимой цветы. Я красавица, а ты?.. Чем ты можешь похвалиться?       — Я хоть стар, да я удал! — царь царице отвечал. — Как немножко приберуся, хоть кому так покажуся разудалым молодцом. Ну, да что нам нужды в том? Лишь бы только нам жениться.       — А такая в том нужда, что не выйду никогда за дурного, за седого, за беззубого такого!       Царь в затылке почесал и, нахмуряся, сказал:       — Что ж мне делать-то, царица? Страх как хочется жениться. Ты же, ровно на беду: не пойду да не пойду!       Леля на секунду покосилась в сторону, где в тени притаилась Морана, которой тоже было интересно знать, как сестрица намерена выйти из сложившейся ситуации. Богиня Весны и не сомневалась, что ей не позволят отказаться от свадьбы.       — Не пойду я за седого, — царь-девица молвит снова. — Стань, как прежде, молодец, я тотчас же под венец.       — Вспомни, матушка царица, ведь нельзя переродиться! Чудо бог один творит, — перекрестился монарх.       Леля на это лишь усмехнулась. Ох уж эти люди, забывшие, что богов много, а не один лишь Яхве.       — Коль себя не пожалеешь, ты опять помолодеешь. Слушай: завтра на заре на широком на дворе должен челядь ты заставить три котла больших поставить и костры под них сложить. Первый надобно налить до краев водой студёной, а второй — водой варёной, а последний — молоком, вскипятя его ключом. Вот, коль хочешь ты жениться и красавцем учиниться — ты без платья, налегке, искупайся в молоке. Тут побудь в воде варёной, а потом еще в студёной. И скажу тебе, отец, будешь знатный молодец!       (П.А. Самый ближайший аналог я нашла — в греческой мифологии о котле Медеи. Престарелый отец Ясона, Эсон, узнав, что Медея — великая волшебница, захотел, чтобы вернула она ему молодость. Сам Ясон просил Медею сделать отца его моложе. Обещала исполнить эту просьбу Медея, если только поможет ей Геката (богиня мрака). Когда наступило полнолуние, в полночь вышла Медея из дома в темных одеждах, босая, с распущенными волосами. Все кругом было погружено в глубокий сон, всюду царила немая тишина. Молча идет Медея, залитая светом луны. Остановилась Медея там, где сходятся три дороги, подняла руки и трижды громко воскликнула. Опустилась она на колени и стала шептать заклинание. Она заклинала ночь, небесные светила, луну, землю, ветры, горы и реки. Она призывала явиться ей богов лесов и ночи. Она молила великую Гекату услышать ее и помочь ей. Услыхала ее Геката, и появилась пред Медеей колесница, запряженная крылатыми драконами. Девять дней и девять ночей собирала Медея на этой колеснице волшебные травы и коренья в горах, в лесах, по берегам рек и моря. Когда же вернулась она к дому Эсона, то поставила два алтаря: один — Гекате, другой — богине молодости. Вырыла она перед алтарями две ямы и над ними принесла в жертву мрачной богине тьмы и колдовства Гекате черных овец, совершая ей возлияния медом и молоком. Призывала Медея подземных богов, Аида и Персефону, и молила их не отнимать у старого Эсона жизни. Потом велела она привести Эсона. Чарами своими она усыпила его и положила Эсона на волшебные травы. В медном котле сварила Медея волшебное зелье. Вскипело зелье и покрылось белой пеной. Сухой веткой от векового дерева мешала зелье Медея. И ветка зазеленела, покрылась листьями, и появились на ней зеленые плоды. Всюду, куда только ни капала пена зелья, вырастали цветы и травы. Увидав, что поспело зелье, Медея мечом перерезала горло старику Эсону и выпустила его старую кровь, Через широкую рану влила она в жилы Эсона волшебное зелье. И — о, чудо! — волосы старика прежде белые, как снег, потемнели, пропали морщины и старческая худоба, на щеках появился вновь румянец. Проснулся Эсон и вновь увидал себя молодым, сильным и бодрым.       В степях Южной Сибири и Урала (по одним источникам — Скифия, по другим — Сарматия) обитал древний народ, называемый исседонами, усунями, сибирскими скифами. У них погребальный обряд был таков: когда уми­ра­ет чей-нибудь отец, все род­ст­вен­ни­ки при­го­ня­ют скот, зака­лы­ва­ют его и мясо раз­ру­ба­ют на кус­ки. Затем раз­ре­за­ют на части так­же и тело покой­но­го отца того, к кому они при­шли. Потом все мясо сме­ши­ва­ют и устра­и­ва­ют пир­ше­ство. С чере­па покой­ни­ка сни­ма­ют кожу, вычи­ща­ют его изнут­ри, затем покры­ва­ют позо­ло­той и хра­нят как свя­щен­ный кумир. Данный погребальный обычай так же характерен для таштыкской и каасукской культур — модеоирование тела умершего глиной. Часто находили лишь костяк умершего в своеобразной глиняной статуе. Подобное моделирование характерно еще для катакомбной культуры. Но что бы получить чистый костяк — труп надо выварить, либо что бы он много времени пролежал в земле, либо был санирован другим способом. Но вывварка предпочтительнее. В Европе такой обряд назывался Mos teutonicus.)       Царь не вымолвил ни слова. Кликнул тотчас стремяннова.       — Что, опять на окиян? — говорит царю Иван. — Нет уж, дудки, ваша милость! Уж и то во мне все сбилось. Не поеду ни за что!       — Нет, Иванушка, не то. Завтра я хочу заставить на дворе котлы поставить и костры под них сложить. Первый думаю налить до краев водой студёной, а второй — водой варёной, а последний — молоком, вскипятя его ключом. Ты же должен постараться пробы ради искупаться в этих трёх больших котлах, в молоке и в двух водах.       — Вишь, откуда подъезжает! — речь Иван тут начинает. — Шпарят только поросят, да индюшек, да цыплят. Я ведь, глянь, не поросёнок, не индюшка, не цыплёнок. Вот в холодной, так оно искупаться бы можно, а подваривать как станешь, так меня и не заманишь. Полно, царь, хитрить, мудрить да Ивана проводить!       — Что? Рядиться мне с тобою! Но смотри! Если ты в рассвет зари не исполнишь повеленье — я отдам тебя в мученье! Прикажу тебя пытать, по кусочкам разрывать. Вон отсюда, болесть злая!       Тут Иванушка, рыдая, поплелся на сеновал, где конёк его лежал.       — Чай, наш старый женишок снова выкинул затею?       — Ох, беда, конёк! — сказал. — Царь вконец меня сбывает. Сам подумай, заставляет искупаться мне в котлах, в молоке и в двух водах. Как в одной воде студёной, а в другой воде варёной, молоко, слышь, кипяток.       — Вот уж служба так уж служба! Тут нужна моя вся дружба, — нахмурился Горбунок, понимающий, что здесь уже простым навигатором не поработаешь и данная задачка находится на грани его возможностей. — Как же к слову не сказать: лучше б нам пера не брать. От него-то, от злодея, столько бед тебе на шею… Ну, не плачь же, бог с тобой! (П.А. А какой именно бог им благоволит он благоразумно не упоминает) Сладим как-нибудь с бедой. И скорее сам я сгину, чем тебя, Иван, покину. Слушай: завтра на заре, в те поры, как на дворе ты разденешься, как должно, ты скажи царю: «Не можно ль, ваша милость, приказать Горбунка ко мне послать, чтоб впоследни с ним проститься». Царь на это согласится. Вот как я хвостом махну, в те котлы мордой макну, на тебя два раза прысну, громким посвистом присвистну, ты, смотри же, не зевай: в молоко (омолаживающее зелье?) сперва ныряй, тут в котел с водой варёной (мертвая вода?), а оттудова в студёной (живая вода?). А теперича молись да спокойно спать ложись.       (П.А. Если так подумать, то этот ритуал может быть еще одной попыткой избавиться от нежелательного жениха. Ведь живая вода, способная вернуть из мертвых, находится в последнем котле. А как трупу до него самостоятельно добраться, если он уже сварился заживо в первом котле, и его никто не будет макать во второй котел, где мертвая вода вернула бы слезшее с костей мясо обратно? В данном случае только на стороннюю защиту, которую бурка навесит на хозяина, и остается уповать)       На другой день, утром рано, разбудил конёк Ивана. Наш Ванюша почесался, потянулся и поднялся, помолился на забор и пошел к царю во двор. Там котлы уже кипели. Подле них рядком сидели кучера и повара (П.А. Повара? Это намек на упомянутый выше погребальный обряд, где мясо покойника смешивали с животным и съедали?) и служители двора. Дров усердно прибавляли, об Иване толковали втихомолку меж собой и смеялися порой. Вот и двери растворились. Царь с царицей появились и готовились с крыльца посмотреть на удальца.       — Ну, Ванюша, раздевайся и в котлах, брат, покупайся! — царь Ивану закричал.       Тут Иван одежду снял, ничего не отвечая. А царица молодая, чтоб не видеть наготу, завернулася в фату. Вот Иван к котлам поднялся, глянул в них — и зачесался.       — Что же ты, Ванюша, стал? — царь опять ему вскричал. — Исполняй-ка, брат, что должно!       — Не можно ль, Ваша милость, приказать Горбунка ко мне послать? Я впоследни б с ним простился.       Леля вскинула голову, но промолчала, лишь скрипнув зубами. Отношения между человеком и его фамильяром весьма тонки и она не может сказать слова против. Особенно когда Мара где-то рядом наблюдает за исполнением обряда. Последнее желание священно. Смерть может рассердиться, если его проигнорируют.       Царь, подумав, согласился и изволил приказать Горбунка к нему послать. Тут слуга конька приводит и к сторонке сам отходит.       Вот конёк хвостом махнул, в те котлы мордой макнул, на Ивана дважды прыснул, громким посвистом присвистнул. На конька Иван взглянул и в котёл тотчас нырнул. Тут в другой, там в третий тоже. И такой он стал пригожий, что ни в сказке не сказать, ни пером не написать! Вот он в платье нарядился, Царь-девице поклонился, осмотрелся, подбодрясь, с важным видом, будто князь.       — Эко диво! — все кричали. — Мы и слыхом не слыхали, чтобы льзя похорошеть!       Царь велел себя раздеть, два раза перекрестился, бух в котёл — и там сварился!

***

      — Какая жалость, — подкралась невидимая простому глазу Мара. — Похоже, что старик забыл помолиться, попросив о защите. Что же ты будешь делать, сестра моя? Твой жених сгинул, но ты знаешь правила.       — Я не выйду замуж за безродного крестьянина, — прошипела сквозь стиснутые зубы Леля. — Неотесанный мужлан, хам и лентяй! Уж лучше девкой навсегда останусь! Если бы не ты, то ничего бы этого не было!       — Изволь, я всего лишь наблюдатель, — состроила невинный вид Морана. — Мальчишка честно получил своего бурку, я ее ему не вручала. Он тот, кто прошел все твои испытания, кто доказал свою стать и удаль, кто себя не пожалел.       — Он меня даже не любит.       — У тебя нет выбора. Однако, пока народ в состоянии аффекта, ты можешь кое-как подправить ситуацию, чтобы не остаться совсем уж без ничего.

***

      Царь-девица тут встаёт, знак к молчанью подаёт, покрывало поднимает и к прислужникам вещает:       — Царь велел вам долго жить! Я хочу царицей быть. Люба ль я вам? Отвечайте! Если люба, то признайте володетелем всего и супруга моего! — тут царица замолчала, на Ивана показала.       — Люба, люба! — все кричат. — За тебя хоть в самый ад! Твоего ради талана признаем царя Ивана!       (П.А. Да ради секрета вечной молодости и бессмертия они готовы не то, что Ивана, а даже осла на трон посадить. Никакой разницы не будет. Все равно нет сомнения в чьих изящных ручках власть окажется, ведь только у прирожденной царицы есть соответствующее образование)       Царь царицу тут берёт, в церковь божию ведёт. И с невестой молодою он обходит вкруг налою. Пушки с крепости палят. В трубы кованы трубят. Все подвалы отворяют, бочки с фряжским (иноземным) выставляют. И, напившися, народ что есть мочушки дерёт: «Здравствуй, царь наш со царицей! С распрекрасной Царь-девицей!»

***

      — Наслаждайся своей последней семейной жизнью, сестра. Я попрощаюсь от твоего имени с родителями. Ведь ты больше их не увидишь, — зло усмехнулась Морана, вернувшись на Буян с новостями о пропавшей Царь-девице.       До начала катастрофы, которая станет началом гибели всей человеческой цивилизации, оставалось меньше века. Процессы, которые накапливались на протяжении многих веков, начинают приносить последствия, ускоряя ход времени. В процессе политических движений между четырьмя королями тетрархии центральная власть на обломках Римской Империи постоянно перемещалась. В начале 19 века тетрархами (4 королями) станут Александр 1, Франс Карл Австрийский, Фридрих Прусский и Наполеон Бонапарт. Нап (Пан — низший слой элиты) ол (Ал, аллеманы — дети Всевышнего)е он — то есть, бог-пан, обожествленный правитель. Последний развяжет полномасштабную войну, которая с тех пор не затухнет никогда, пока останется хоть кто-то способный воевать. Тетрархия, после низложения Наполеона, превратится в Тройственный Священный Союз — консервативный союз России, Пруссии и Австрии, созданный с целью поддержания установленного на Венском конгрессе (1815) международного порядка.       Создаваемой в 1871 году Бисмарком новой Германской Империи нужен будет реванш, ведь с ее территории сам Священный Рим и начинался. Основную роль сыграют патриотически настроенные студенты из общества Алеманния. Любые массовые политические проекты, связанные с приходом к власти иных политических сил, заинтересованные в таком изменении начинают проращивать из студенческой среды. Всем известное королевство Пруссия присоединит к себе ряд княжеств, курфюрств и земель, находящихся между Пруссией и Францией. Изначально Бисмарк будет стремиться, чтобы новосоздаваемый им народ назвался аллеманцами (богоподобными или арийцами, как скажет Гитлер). Однако что-то пойдет не так. Пруссы тут же изменят свое имя на германцев (херы (те же херувимы) рангом ниже, чем алы (аллахи)), но, как ни странно, германцами этих пруссов, называют только за их границами. Сами пруссы до сих пор называют свою страну Deutschland. А немцами (онемевшими) их называют только русские. Идеология реванша подразумевает создание на месте Германии нового центра, вокруг которого планировалось объединить рассыпающиеся земли. Причем эта идеология вращалась вокруг цифры «3». Пруссы, ставшие германцами, восстанавливали Третий Рейх, а Москва называла себя Третьим Римом. Британская Империя (наименее пострадавшая территория после катаклизма, где сохранились промышленные мощности), первая отделившаяся от Римской Империи, являлась основным врагом, пытавшимся объединить земли бывшего Рима вокруг себя. И объединить их на новых капиталистических принципах взамен прежних аристократических. Все в ком текла голубая кровь, будут уничтожены. Российская Империя так же будет противником Германской и Австро-Венгерской Империй, потому что тоже попытается объединить всех вокруг себя на основании того, что именно над Петербургом расправил крылья двуглавый орел (правящий) Римской Империи, когда как над остальными землями орел одноглавый.       Сотни лет кровопролитий, сотни миллионов жертв — последствия попыток различных центров перетянуть одеяло на себя. А дальше Морана уже добьет выживших.