Эдельвейс/Сегодня - исключение

Каждое утро — ожоги от кошмаров. Сегодня — не исключение. Снова холодный пот. Снова резко открываешь глаза. Снова смотришь на часы: почти полдень. Минуты три, чтобы осознать, что ты все ещё существуешь. Минут пять, чтобы заставить себя встать с несвежей постели. Нет, ещё не время вставать. Есть силы только сидеть. Смотреть пустым взглядом в одну точку чуть выше обшарпанного письменного стола. Вяло откинуть со лба светлые волосы и снова уставиться на часы. Как? Прошло полчаса?.. Странно. А кажется, десять минут… Ты всегда отлично прикидывал время. Что с тобой не так, Армин? Этот вопрос звучит в твоей голове в тысячный раз. На столе письмо от Микасы. Рядом наполовину готовый ответ. Идеальные строчки прерываются ровно на середине пожелтевшего листа. Слово «Эрен» так и застыло в пустоте, не достигнув бумаги. На месте буквы «Э» — жирная клякса. Чтобы писать дальше, нужно думать о нём. Это невыносимо. Последние силы утекли с горькими слезами. Они там: под деревом, куда вы с Микасой ходили, не сговариваясь. До некоторых пор. Одно вымученное движение — и ты у зеркала. Спустя пять лет после смерти Эрена ты всё тот же юноша, правда, слегка покусанный возрастом: уже появилась небольшая щетина, а у висков — седые пряди. Да, ты всё больше походишь на Командора Эрвина на закате дней. И пропади они пропадом, хоть сразу обе руки! Но пусть всё станет как раньше… Задумавшись у зеркала, не замечаешь, как кто-то подходит к двери. Раздаётся стук. Решительный и короткий. Ты бросаешь быстрый взгляд: сперва на дверь, потом на осколки у стены, которые ещё вчера были стаканом. Чёрт. Дурак. Коришь себя за всплеск эмоций, которые никто не должен видеть. Ты — больше не тот Армин. Прошлый Армин как будто захвачен в заложники кем-то другим. Словно Эрен, перестав существовать, передал Новому Армину часть своей искаженной сущности. На мгновение задерживаешь взгляд на прозрачной лужице, в которой поблескивают осколки. Хмуришься, не понимая, как так, чёрт возьми, вышло. В горле сухо. Воды. Стук повторяется. Медлишь ещё пару секунд. Вода. Тебе нужна вода. За дверью слышны тихие шаги. Они удаляются. Ты прокашливаешься и кричишь: — Эй! Кто… Кто там? Что вам нужно? Не услышав ответа, на ходу натягиваешь штаны и рубашку, прыгая к двери в одном ботинке. Привычка услуживать никуда не делась. Это едва ли не всё, что осталось от прошлого хорошего мальчика. Поморщившись от этой мысли, ты резко открываешь дверь и шагаешь в коридор. Не веришь своим глазам. Она. В метрах двух от тебя, застыла вполоборота. Да ещё смотрит так, будто это ты к ней пришёл, а вовсе не наоборот. — Энни?.. — твои руки застывают на второй пуговице снизу рубашки. Волна жара захлёстывает щёки. О нет. Только не этот ненавистный румянец. Энни, кажется, краснеет сама. Как же неловко. Только не смотри ей в лицо, переведи взгляд, попробуй догадаться, зачем она здесь. Вы же так долго не виделись. Что это у неё в руках? Постойте-ка, это что, цветочный горшок? Она решила подарить мне растение? Что происходит? Отличный повод начать разговор. — Энни, что ты тут делаешь? Я думал, ты решила остаться по ту сторону. Ты что-то принесла? Я не понимаю… — ты переводишь взгляд на лицо девушки, и внезапно больше не в силах его отвести. Её белокурые волосы немного отросли, и она больше не убирает их в пучок: вместо него коса на одну сторону, чуть ниже плеча. Энни одета во всё чёрное: куртка и облегающие брюки, походные ботинки. Как и раньше, она в отличной форме. И эти глаза. Серые, широко-раскрытые. Оглядывают тебя с головы до ног, на мгновение задержавшись на твоём обнаженном теле, проглядывающем из не до конца застегнутой рубашки. Неловкая тишина, вызывающая звон в ушах, накрывает тебя волной смущения. Да уж, Армин. Сейчас ты убил бы за возможность быть в чистой застёгнутой рубашке. И желательно гладко выбритым. На лбу выступает пот. Ты закусываешь губу и, почти не дыша, ждёшь её ответа. Энни делает несколько быстрых шагов навстречу. В твой живот резко упирается довольно увесистый горшок с небольшим ростком: — Это тебе. Аккуратно размещаешь свои руки под её ладонями, и некоторое время вы оба держите горшок. Неловкая тишина возвращается. К лицу приливает чёртов жар. До чего знакомое ощущение… Внезапно девушка отпускает горшок и отступает назад, заставляя твои руки напрячься под его весом. Энни резко бросает:  — Пока. … и разворачивается к выходу. — Энни, постой… Она будто не слышит. Просто идёт дальше к своей цели. Оставляя тебя в полнейшем недоумении, позади. Словно чёртова женская особь, тогда, во время пятьдесят седьмой экспедиции. Адреналин молниеносно ударяет в голову, и тебя начинает нести: — Ты… Ты притащила мне растение и уходишь?! Энни, посмотри на меня! Ты уверена, что оно проживёт хотя бы пару недель? Я сам вот-вот умру от жажды, а ты приносишь мне конкурента?! Девушка разворачивается. Что-то больно бьёт тебя по колену, ты смотришь вниз и видишь флягу, упавшую к твоим ногам. После этого тебя уже не остановить:  — Мы так долго не виделись… и я не заслужил даже разговора? После того, что между нами было? Почему ты уходишь? Я уехал, потому что должен был! Ты всегда знала, где меня искать, и если бы я правда был тебе нужен, приехала бы хоть раз за эти годы! Или твой папочка против, чтобы ты общалась с бывшим демоном?! Энни морщится. Твои слова её задевают: она борется с желанием тебе врезать. Или заплакать. Вы оба пережили слишком много, чтобы вести себя как ни в чём ни бывало. Однако Леонхарт берёт себя в руки: — Хистория. Я получила от неё письмо. Завтра день памяти. Вы должны высадить растения в мемориальном саду. В честь каждого погибшего участника разведкорпуса. Вечная память, герои человечества, и всё такое. Я знаю, что ты там будешь, — тихо произносит она, не глядя на тебя. И, не дав открыть тебе рот, чтобы ответить, она добавляет: — Там в горшке записка. Я хотела, чтобы ты посадил… и от меня. Вы оба смотрите на сложенную бумажку, лежащую на бурой земле. Тебя раздирает желание сразу же её прочитать, но есть дело поважнее: — А почему ты сама не посадишь его? Завтра ты могла бы прийти… — Нет, — резко бросает Энни, — Я убила многих из них. — Но ты пролила и свою кровь, сражаясь за человечество. Ты не раз сохраняла мне жизнь, и если бы не это, я был бы мёртв. — Армин-Армин… Если бы тогда, под капюшоном… я увидела твоё нынешнее лицо, я бы тебя не узнала. И, боюсь, цветок пришлось бы сажать на твоей могиле. — Энни… — в ужасе полушепчешь ты, словно получив удар под дых, — Что ты такое говоришь? — Это правда. После смерти Эрена ты мало похож на того Армина, в которого я… — Энни смотрит тебе в глаза и внезапно замолкает. — В которого ты… что?.. — шепчешь ты, чувствуя, как начинает кружиться голова.  — Неважно, — красная, как рак Леонхарт делает шаг к выходу, не сводя с тебя взгляда, — Важно то, что я теперь тоже другая. Иногда я пишу Хитч. Она рассказывает, как у тебя дела. Сказала, что ты уехал на побережье и давно не появлялся в городе. Сказала, что твой отпуск уже закончился, но ты игнорируешь любые попытки тебя вернуть. На что ты живешь? Чем ты питаешься? Как ты докатился до такого состояния? Почему… ты так и не захотел меня увидеть?!.. — Энни вдруг ужасается последнему вопросу, словно сказала слишком много. — Энни, я… — ты делаешь шаг навстречу, но девушка разворачивается и начинает бежать в сторону деревянной арки, ведущей на лестницу к первому этажу. Пытаешься следовать за ней, но мешает дурацкий горшок. Судорожно ищешь, куда бы его поставить, и капельку слишком бережно (О, как это в твоём стиле, идиот) помещаешь растение на подоконник. После этого, молясь, чтобы не запутались не до конца завязанные шнурки, спотыкаясь, гонишься за Энни. Промчавшись по лестнице, ты выбегаешь на первый этаж, оставляешь позади длинный коридор, мчишься к выходу, и… …Солнце ослепляет тебя. Над головой — ярчайшая весенняя синева, без единого облачка. Впереди — всеобъемлющее море. Вокруг — лишь заброшенные бывшие бараки рабочих, которые восстанавливали порт. В одном из них обитаешь и ты. И больше ни души. Полусогнувшись, опираешься на колени и пытаешься успокоить бешено бьющееся сердце.  — Энни! — кричишь ты. Потом ещё раз, и ещё. Ответа нет. Она исчезла в неизвестном направлении. Её не выследить. Особенно, в том состоянии, в котором ты сейчас, учитывая её отличную форму. Внезапно ударяешь себя по лбу: Записка! С досадой поднимаешься обратно в комнату, по пути прихватив растение и флягу. Не снимая ботинок, садишься за письменный стол и смахиваешь письмо Микасе вместе с чернильницей на край стола. Твои обычно ловкие пальцы не слушаются, они так же неумелы, как в первые дни в разведкорпусе. Наконец, разворачиваешь записку и видишь четыре слова: «Посади во имя Марко». … Кап. Последняя чёртова капля в чашу твоего самообладания. Кап-кап. Да нет же, это просто слёзы. Удивительно, но они всё ещё есть, и текут так легко, как никогда раньше. Оставив записку на столе, ложишься на кровать. Утыкаешься в подушку, и, обняв её, пытаешься приглушить свои рыдания. Как жаль, что рядом нет дедушки, который успокаивал тебя в моменты слабости. Или Эрена, который мог бы дать пинка и выбить всю эту дурь. Тебе и без этого невыносимо тоскливо. Суровая реальность не оставила рядом никого, кроме Микасы. Но отчего-то после смерти Эрена вы только отдалились друг от друга, словно время, проведённое рядом, кажется неестественным и неправильным… без него. Микаса пишет тебе раз в неделю. И всё, о чём бы вы не беседовали, сводится к Йегеру. Не найдя в себе сил ответить на последнее письмо Микасы, ты отложил свою боль о прошлом в дальний ящик. Однако сейчас имя «Марко» распахнуло его, и тоска нахлынула с новой силой. Конечно, ты знаешь, как погиб Марко. Ты видел это глазами Бертольда. И, если бы Энни не подчинилась Райнеру, то, возможно, он был бы сейчас жив… О, ты прокручивал в голове аргументы всех участников военных конфликтов миллионы раз. Становился на сторону то одних, то других, оправдывал самые чудовищные вещи и пытался понять… И да, в итоге ты практически полностью избавился от деления на чёрное и белое. Но одно дело — просто рассуждать об этом, — однако, совсем другое — видеть, как хладнокровно убивают самого человечного, самого понимающего из всех кадетов. Не просто видеть, а казаться себе соучастником, просто из-за неспособности отделить свои воспоминания от воспоминаний Бертольда. Безусловно, ты простил их всех: Райнера, Бертольда, и, конечно же, Энни. Но, кажется, она себя не простила. И даже не в силах встретиться со своим грехом лицом к лицу, чтобы попросить прощения у братской могилы. Где, хоть и нет останков её жертв, но до конца времён будут увековечены их имена. И ты решаешь сделать это за неё. Попросить прощения и выполнить её просьбу. Чего ещё ожидать от услужливого Армина, тем более если это может быть поводом увидеть Энни снова?.. Садишься на кровати, вытираешь слёзы засаленным рукавом, затем встаёшь, чтобы дотянуться до фляги Леонхарт, и начинаешь жадно пить. Странно, горлышко такое приятное на вкус. Отчего-то в голову приходит дурацкая мысль, что этот сладкий вкус — не что иное, как вкус губ Энни. Вот так, на расстоянии, и случился ваш первый поцелуй. Эта мысль тебя веселит и сердит одновременно. Ведь ты только что оплакивал потерянных дорогих людей, а маешься такой дурью, идиот. Что с тобой не так, Армин?! Вода приводит тебя в чувство. Ты, наконец, находишь мужество признать, что недели отшельничества завели тебя почти на самое дно. От тебя воняет. Пора бы окунуться в море. Вот только чистой одежды почти не осталось. Как и пресной воды. Значит, в любом случае нужно в город, да и лошадь застоялась, надо бы её погонять. В голове созревает план. Хитч! Нужно найти Хитч! Выяснить, где остановилась Энни, чтобы я смог увидеть её после церемонии. Но сперва море. Потом бритва. Следом новая рубашка. И, главное, визит к старому другу.