Моргана

Что-то шевелится во мне, как в то далекое время, оно говорит «нет» веселью этих людей, оно говорит «нет» счастью… Жан Ануй «Медея»

Девочка сидит на поляне в лесу, на зеленой траве, в малиновых объятиях лета. Лес многоголос. В глубине чащи хрустят сучья под копытцами лани. Льются хмельные трели жаворонков и дроздов. Солидно жужжит выводок пчел, устремляясь к раскрытым цветочным устьям. Над обмелевшим озерцом повис комариный писк. Шуршит ежевичный куст — в нем притаился внимательный лис, караулящий кролика. А вот и кролик, поднявший траву на дыбы, ух, как расшумелся! Звуки, звуки повсюду… Жизнь. Дети в лесу найдут себе много занятий. Искать землянику, разорять птичьи гнезда, мчаться за ланью, зная, что нипочем не догонишь, но так это славно — бежать. Взбаламутить озеро, кидая в него палки и ветки. Набегавшись, рухнуть к теплой и сонной земле. Забросить горсть земляники в проголодавшийся рот и лежать на траве, пока в голове шагают прямые летние мысли: башмаки натирают, мать заругает, скоро обед… Но девчонка, сидящая на поляне, не похожа на обычных детей. — Я умнее и лучше, — шепчет она. — Самая умная! Прямых мыслей она не знает. В ее голове они сплетены в узоры и затянуты в тугие узлы, а через миг разлетаются, словно камни, летящие в пропасть с горы, и движение никогда не прекращается, никогда не слабеет. Мысли — каменный водопад, колотящий о своды черепа. В лесу она не играет, не бегает, не грезит под солнцем. В лесу у нее — дела, как у взрослой. Нет, возражает она себе, не у каждого взрослого найдутся такие дела. Может, вообще больше ни у кого на всем свете больше нет таких дел, лишь у меня одной. За кромкой поляны, в зарослях ежевичных кустов, мелькает высокая тень. Не зверь, не насекомое, не птица, не человек. Что-то. Поджав пальцы на ногах, девочка ждет, когда оно снова проглянет сквозь густую завесу листвы. Тень притягивает ее, хотя ноги хотят от нее бежать, в животе все сжимается, и дрожащий голосок в голове ей твердит, что она — всего лишь ребенок, ей не совладать с кем-то большим и сильным, кем бы он ни был. Но она приказывает себе не трусить, а оставаться на месте и непременно узнать, что скрывается там, между поляной, открытой солнцу, и древним лесом, в котором бродят тени вечного сумрака. Вот оно мелькает снова, и приближается, приближается, приближается… Оно идет, оно дышит. Пар вырывается из чьего-то рта: зеленый, горький, холодный. Девочка цепенеет, останавливается поток ее извилистых мыслей. Все от страха останавливается в ней, она глупеет и не знает, что делать дальше. По счастью, ноги еще соображают. Сами подскакивают на земле и мчатся с поляны прочь, выколачивая облачка пыли из дорожки, ведущей к замку, топ-топ-топ-топ… — А-а-а! — вопит девчонка во всю мощь своих легких. — О-о-о! Она бежит, путаясь в подоле длинного платья, ей страшно и весело. И кажется, что зеленое дыхание тянется следом, прирастая к ее собственной тени. — Мама, мамочка! — кричит она. — Караул! На помощь! Призывая мать, как делают обычные дети, она знает, что никто не придет. Мать рожает, корчась от боли на окровавленных простынях. Девочке велели оставаться неподалеку, но она все равно ушла. В замке она не нужна, а того, кто ей отдал приказ, она никогда не слушает. Он сердится на ее непослушание, она на него огрызается, и они вечно цапаются, как кошка с собакой. Хуже всего то, что ей велено звать этого человека отцом. Добравшись до замка, она вбегает в ворота, у которых маются от безделья знакомые стражи — сэр Дурак, сэр Болван и сэр Толстый — как она их называет. Они ее едва замечают, до того нерасторопны и невнимательны, что к ним можно подкрасться и стукнуть их палкой, прежде чем они перестанут зевать. Миновав двор, по которому ходят важной походкой куры и суетливо носятся слуги, она оказывается перед высокой дверью, окованной тусклой медью. Тут приходится стучать и вопить, требуя, чтобы впустили. Ну, а дальше — лестницы и коридоры, ведущие к комнате, из которой доносятся крики роженицы. Перед входом топчется рыжий медведь: коренастый, высокий, налитый грубой силой, как крестьянский мужик. Жизнь его, и без того неширокая, совсем сузилась. Он ходит перед дверью кругами и боится, что его жена умрет в родах, а с ней и ребенок. Дергается шрам, перерезающий его левый глаз; пальцы в жестких мозолях стискивают серебряный кубок, и он не замечает, что расплескал по полу вино. Губы шлепают, перетирая слова молитв, проклятий и брани. Даже косматая рыжая борода топорщится как-то испуганно. Пожалеть бы его, да девочка не пожалеет. Хоть бы он сдох поскорее. А еще он глупый, и по нему всегда ясно, о чем он думает. — Тебя где носило? — кидается он на девчонку, найдя, на ком сорвать злость и бессилье. — Мать, может быть, помирает, а ты шляешься где-то. Сердца у тебя нет! Девчонка пожимает плечами. — Матушка не больна, зачем же тревожиться? Она только рожает. — «Только»! — он передразнивает. — Чего мелешь, пигалица? Ты про это не знаешь! — Мать и раньше рожала и, извольте видеть, не померла. Вы не забыли, что у нее другой ребенок есть? — Она дерзко глядит медведю в глаза. — Или у вас по пьяни все в голове помутилось, отец? — Ты как со мной разговариваешь? Много тебе воли дают! Иди сюда, я тебя живо почтению научу. И норовит схватить, растопырив лапы. Сильно не побьет, но оплеух надавать может. Мужлан, скот и убийца. Все они такие, и родной отец девочки был такой же. Но медведь — чужой и убийца настоящего отца, этого она никогда не забудет, и он не забывает, иначе обращался бы с нею ласковей. Оплеух не хочется, значит, надо бежать и прятаться в замке. Потом мать разродится и новоявленный папаша о ней думать забудет. Но бежать не приходится. Огромная ручища, поросшая рыжей шерстью, замахивается для пощечины, но ее перехватывают чьи-то пальцы, выросшие из воздуха. На вид тонкие, даже изящные, смуглые, неведомые пальцы с легкостью останавливают медвежью лапищу. Чудеса! — Как не совестно бить ребенка? — говорит человек, которого мгновение назад еще не было. Он укоризненно качает головой:  — А еще король! Девочка этого человека прежде не видела и внимательно его разглядывает, гадая, откуда он взялся. Незнакомец выглядит удивительно: коричневое верхнее одеяние вроде мантии с узкими рукавами, черные штаны и плотная рубаха, надетая поверх другой белой рубахи. На шее болтается узкая тряпка. Тупоносые башмаки из блестящей черной кожи, с тонкими завязками. Бритая голова и безбородое, как у юноши, смуглое лицо. То ли монах, то ли друид, то ли шут иль сарацин, не разобрать. — Отстань, колдун! — оскаливается медведь. — Без твоих поучений обойдусь. Жене моей помоги. Сделай что-нибудь из своих штучек. Слышь, она, бедная, как надрывается! — «Штучек», я не делаю, чай, не ярмарочный скоморох, — холодно отвечает человек. — Роды — это процесс естественный, в тонкости человеческой физиологии мне вмешиваться негоже. Совершенно непредсказуемые последствия вплоть до измененного генетического кода. — Толку от тебя с твоим пустозвонством! — плюется медведь прямо на пол, усыпанный сухим тростником. — Ну-ну, — усмехается человек, приподняв бровь. — И, впрямь, какой от меня был толк, твое величество? Лишь корона, власть и жена. Медведь косится на него и рычит. Потом протяжно вздыхает и бухается на резную скамью, затрещавшую под его весом. — Прости, я в гневе забылся. За жену боюсь. Сам знаешь, люблю я ее. Человек, оттаяв, хлопает его по плечу. — Не волнуйся, твое величество, у этой истории счастливый конец. Девочка решается заговорить: — А вам, сэр, это ведомо наверное? — О, да-да-да, — рассеянно отвечает. — Свершится то, что предсказано, в мир явится то, что обещано, и воцарится то, что истинно. В общем, все будут довольны. Конечно, под «всеми» я подразумеваю не все человечество, а лишь отдельных его представителей, к которым, в частности, относятся… — Я про матушку спросила, — перебивает девчонка его болтовню. — И про этого… — Она морщит нос. — Ну, который должен родиться. — Я и сказал о нем! О твоем младшем брате, дитя. Сияя зачарованной улыбкой, чудной человек принимается бормотать, нанизывая слова плотно-плотно, нараспев: — Ты — море и война, ненависть и прошлое, он — небо и мир, прощение и настоящее, формулы ваших жизней одинаковы, разнятся лишь знаки… — Что ты сказал? — Медведь вскакивает со скамьи. — Стало быть, сын? — Отчего это я — ненависть? — обиженно встревает девочка. — Что я плохого кому сделала? — Стало быть, наследник? — И почему это я — прошлое? Я не прошла! — Она топает маленькой ножкой. — Глядите, я тут стою! — Заткнись, дура! — шипит медведь. — Дай о деле узнать. — А у меня своих дел, значит, быть не может? — Твое дело — за прялкой сидеть! Зад себе сначала научись вытирать! Спорят, галдят, глядь — а человека в диковинном одеянии уже нет. И куда делся, непонятно, и был ли вообще, неизвестно, и застывают оба, глупо приоткрыв рты. — Мерлин! — орет медведь на пустой воздух. — Ты куда делся, сарацинский черт? Вернись немедленно, король тебе приказывает! Вернись, не то шкуру спущу! И тут дверь наконец распахивается, и выходит крик, поначалу — возмущенный, мол, зачем это все, я о таком не просил, мне и раньше хорошо было в матушкиной утробе, но вскоре он сменяется на другой, исполненный силы и торжества: «Я теперь здесь!» Медведь радостно бурчит, измученная женщина на постели истекает слабой улыбкой, служанки носятся с тазами и полотенцами, придворные сбегаются с поздравленьями изо всех уголков замка. Крови в комнате — как будто кого-то убили, но это всегда легко перепутать. Девочке показывают сверток с опухшими щелками глаз, плоским носом и надутыми щеками. Лягушачий рот. Слипшийся пушок на голове. Весь красный. Фу, какой урод, думает Моргана, разглядывая своего новорожденного брата Артура с брезгливым интересом. Мокрый червяк в свивальниках. И почему-то плачет.