Моргана

Они разные. В глазах Морганы, дочери покойного герцога Корнуолла, разлито море: переменчивое, опасное, без дна, а имя ее глубоко, таинственно и сложно; в нем заключены и стремительный легкий бег волн, и тяжелая поступь смерти. Артур — медвежонок, сын медведя, и его взгляд, словно летнее небо: столько полуденной безмятежности и безоблачной голубизны-чистоты, что не вычерпать, как ни старайся. — Это потому, что он дурак, сын дурака, — решает Моргана, и эта незатейливая мысль для нее утешительна. Артур пошел в своего отца, короля Утера: рыжий, крепенький, коренастый. Солнце метит его щечки горстями веснушек, выцветающих осенью и возвращающихся по весне. Детская пухлость, складочки-ямочки и небесные глазки делают его таким миловидным, что все женщины в замке, от судомойки до герцогини, при его виде лепечут: — Ах, кто это у нас такой пригожий? Кто это у нас матушкина надежда, батюшкина отрада? Вылитый ангелок! Моргана презрительно фыркает, осознавая свое превосходство над сентиментально квохчущими клушами. У нее самой — масть покойного герцога Корнуоллского: угольные локоны и кожа цвета зимы. Она тонкая, острая, как игла. И думает про себя: этой иглой можно проткнуть саму реальность насквозь. Никто не объяснял ей значение слова «реальность», она откуда-то сама его знает. Мерлин его обронил однажды, как и слово «сентиментальный». Из своих дальних странствий он привозит слова, как другие везут заморские пряности, богатые ткани и дурные болезни. — Что ты привез мне в подарок? — спрашивает она. Он обычно смеется в ответ и лохматит ее черные косы, но иногда дарит ей слово, объясняя или не объясняя его смысл, это уж как ему заблагорассудится. Она хранит слова в шкатулке своей памяти и перебирает, как редкие драгоценности. Вслушивается в их звучание и гадает, что они означают. Они странные, удивительные, ни на что не похожие: «реальность», «гравитация», «эсхатология», «попкорн», «абсурд». — Абсурд, — хихикает она, непонятные звуки щекочут ей горло. Девочка прыгает на одной ножке и повторяет, пока ей не надоест: — Абсурд, абсурд! Мерлин — безумец, но знает чудесные вещи: как течет время и устроен весь мир, может, знает даже, зачем нужны люди на свете и для чего им жить. Его магия рождается от стихий: земли и воды, воздуха и огня, она не обуздана ничем, кроме его воли, и ему ведомо будущее, хотя он и не может его изменить. Все это ужасно интересно Моргане. Ей хочется изловить колдуна, посадить его под замок и пытать, пока не выведает все его слова и секреты. Но об этом, конечно, можно только мечтать, ведь с Мерлином никому не справиться. Он исчезает, когда пожелает, и уходит так далеко, что его не поймаешь и не посадишь в колодках в темницу. Иногда она хочет не пытать его ради мудрости, а выйти за него замуж. Он ее достоин, ибо умен. В сто раз умнее придворных рыцарей и баронов, те просто скучные дураки. Все дураки, кроме Мерлина и Морганы. Она бы его крепко любила. К тому же волшебник очень хорош собой, только уж больно тощий. — Мама, выдай меня за Мерлина, — просит она. — Я решила его любить. — Нет, моя милая, — смеется королева Игрейна, чья красота после родов распустилась пышнее цветов шиповника в разгар доброго лета. — Тебе нужен настоящий муж, обычный человек, из плоти и крови. — А Мерлин из чего сделан? — удивляется девочка. Сколько раз он ласково трепал ее косы, и она чувствовала его руку — обычную, по-человечески теплую, гладкую ладонь книжника или барда. Приятная, почти женская у него рука, а не заскорузлая коряга с жесткими мозолями, как у рыцаря-мечника. Меча ему не нужно носить, колдуны не убивают обычным оружием. Он молод на лицо и стар глазами, и никто не ведает, сколько ему лет: пятьдесят, сотня, тысяча или больше. — Кто же знает, из чего Мерлин сделан? — улыбается королева Игрейна. — Из испарины древних болот? Из морской пены, из нитей таволги или, может, из снов? Так ли это на самом деле, девочке неизвестно. Но Мерлин в самом деле не совсем человек. Это не пугает ее, она и сама ближе к существам, чем к людям, с их грубой плотностью и грубыми желаниями, чьи пределы очертили далекие пращуры, жившие в пещерах и молившиеся зверям. Животные, тотемы сменили духи и боги, а нынче — единый Бог, страдающий на кресте. Этот новый распятый Бог столь могуществен, что сила стихий с каждым днем все сильней тает в мире, и вскоре ее совсем не останется. Моргана надеется, что на нее одну волшебства еще хватит, и она сделается великой колдуньей. Мерлин когда-нибудь заплутает на витке времени, куда отправится побродить, и не вернется обратно, а остальные колдуны и волшебницы ей не будут страшны; другие ей всяко не ровня. — Я стану колдуньей и подчиню себе будущее, — мечтает она, прокрадываясь вдоль частокола к секретной щели. Через свой лаз она проникает наружу за пределы замка и бежит на заветную лесную поляну. Там она ищет растения, с которых начинается магия: целебные, что заживляют раны и унимают боль; ядовитые, что отравляют кровь и отнимают жизнь; нагоняющие сон, прерывающие беременность, умножающие мужскую силу… В лесу растет волшебство. В лесном королевстве Моргане уютней, чем под сводами замка, выстроенного злодеем Утером на прахе прежнего хозяина, у которого отнял жизнь и жену. В лесу девочке хорошо. Там спрятаны летом — под травяным ковром, а зимой — под снежным настом древние руны, незаживающие шрамы на шкуре земли, выжженные драконьим огнем. Там бродят тени вечного сумрака, не принадлежащие людям, зверям и птицам. Зеленое дыхание источают они, горькое и холодное, лишь им одним проявляя свое присутствие в мире. Но их самих в реальности нет. Бог прогнал их куда-то. — Куда? — спрашивает Моргана. — Где вы сейчас? Они иногда отвечают ей на вопросы. — Холмы, — слышит она, постепенно учась понимать их зеленую речь. Холмы… Надышавшись их горьким духом, девочка становится, точно пьяная или безумная, и к ней приходят зеленые сны. Они страшные. Мертвые разоренные земли, над которыми стелются туманы и стоны. Скелеты деревьев с гнилыми плодами. Корка вечного льда. Голодные дети с раздувшимися животами. Разлагающиеся трупы, исклеванные вороньем. Огромное поле, на которое льется багровая кровь заката, расплескиваясь на грязных лицах и начищенных до блеска рыцарских латах. Павшие воины лежат, обнявшись, словно братья, соединенные навеки ударами копий и мечей, которыми они пронзили друг друга… Моргана поначалу грустит о покойных, но тени шепчут ей, что люди быстротечны, их срок на земле короток, они должны умереть, так что жалеть не о чем.