Моргана

Ad mala patrata haec sunt theatra parata Trick mortis, trick mortis, sick mortis Ask me, you question me Why must our pleasure always be in restraint? No pain, no pleasure No pain, no pleasure Ad mala patrata In my slick black world Trick mortis, trick mortis, sick mortis In my slick black world Where senses crave to enslave In my slick black world Deprive all senses; control all defenses Where sighs breed like flies Do you know, it's where perversion hides Bet you've never seen me ache As the panic melts away Bet you'll never waste Could you take another taste of me? To accompany every penetration with a death rattle To accompany every penetration with a death rattle Genitorturers «Pleasure In Restraint»

Артур беспокойно ворочается на огромной пустой кровати. Постель и раньше иногда казалась ему пустой, но лишь сейчас кажется огромной. Незаполненной. Долгие годы он делил ложе с другим человеческим существом и привык ощущать чужое тело как собственное. Оно стало частью его самого, а теперь исчезло. Артур слышал о странных болях, которые испытывают люди, лишившиеся конечностей. У них ноют отрезанные пальцы и ампутированные ноги. Болит не то, что есть, а то, чего нет. Должно быть, сейчас он испытывает нечто подобное. Ланселот увез королеву в свой замок, и все называют его изменником и подлецом. Артур думает: слава Богу, что увез, иначе мне бы пришлось сжечь ее на костре. Он не хочет никого сжигать, но того требуют закон, честь и его добрые подданные. Теперь он должен воевать с Ланселотом, преследуя своего лучшего друга по всей Франции. Эта идея отвратительна его миролюбивой душе, хотя он не может не признать, что, сжимая рукоять Экскалибура, испытывает некий порыв — жечь, насиловать, грабить, убивать, давить в кулаке их маленькие жалкие жизни… Но он сопротивлялся этому в себе всю свою жизнь, усмиряя соблазны, как учили его Мерлин, приемный отец, античные мудрецы. Его тень сидит на цепи так долго, что замок проржавел. А теперь люди хотят, чтобы он вытащил ключ. — Ты — красный дракон, — тихо повторяет он чужие слова, темные, сладкие. Огонь и война… Ему не хватает его сестры Морганы, которую он прогнал. Не в силах уснуть, он поднимается и принимается нарезать круги по комнате, передвигаясь так быстро, что отражение в настенном зеркале едва за ним поспевает. Гвиневра была его телом, Моргана — второй половиной его разума. Конечно, она умнее его во сто крат, и все же они так похожи! И не только потому, что в них течет разделенная кровь. Глядя на мир, они видят одно и то же, только с разными знаками. И Моргана не держит свою тень на цепи. Возможно, так честнее. — Но нельзя жить одной тенью, — возражает Артур своему отражению, потому что больше говорить ему не с кем. — Кажется, я больше не хочу быть королем. Я бы ушел в монастырь, но чем там заняться? Молиться, поститься… Скучно. Не стать ли пиратом? Я бы хотел поплавать, узнать море… Он трясет головой. — Нет, я не могу, я же рыцарь и честный человек, сражающийся со злом! Потом, вероятно, без меня все тут начнет разваливаться. Хотя все и так разваливается, наступила Зима, и кости земли моей ломит от холода. Господи, до чего паршиво быть одному! Куда все делись? Зеркало напоминает, что Ланселот и Гвиневра во Франции и предатели, Мерлин безумен и снова исчез, молочный брат сэр Кей — миляга, но глуп, как пробка. А Моргане он поклялся выдрать язык, потому что у нее есть запасной ключ от его ржавого замка. Если он выиграет эту войну, ему придется казнить своего лучшего друга и развести костер под своим собственным телом. Если он выиграет эту войну, то проиграет… Артур бродит в тошнотворной тишине своих королевских покоев, пытаясь усмирить грохочущий каменный водопад в своей голове. Что-то вдруг меняется, и он успевает это отметить. Что-то в воздухе, что-то в выжидающей ночной тиши Камелота, что-то в его глазах, куда словно насыпали искрящегося разноцветного песка… А потом появляется Гвиневра, которой не должно здесь быть, и все превращается в волшебный сон, который Артур всегда мечтал увидеть. Его королева прекрасна, ее кожа светится в полутьме, как луна или розовый перламутр, влажные губы полуоткрыты, а тонкий шелк ее платья обрисовывает все выпуклости, впадины и изгибы. Она — воплощенный соблазн, ее невозможно не пожелать. Увлекая его к постели, она берет его за руку тем жестом, который напоминает о чем-то, спрятанном в подполе его разума; смутный образ: разворот плеча, изгиб запястья, пожатие пальцев, змеящийся шелк волос… — Сегодня, — жаркий шепот прокрадывается в его ухо, — мы зачнем твоего наследника… Само обещание способно свести с ума. Она любит его этой ночью не так, как обычно, и от этого он сам становится другим. Она всегда казалась ему хрупкой, поэтому он боялся ее поранить. А сейчас это женщина, наделенная страстями тигрицы, поэтому он становится охотником. Она чертит на его коже языком какие-то знаки, и поэтому он позволяет своему рту исследовать все ее тело и ласкает ее языком между ног. Раньше они были нежны и немы, а теперь они слушают свои бесстыдные стоны, и ее ногти царапают его спину, а его руки впиваются в ее бедра, оставляя синяки и отметины, знаки принадлежности и господства. Когда он раньше входил в нее, она всегда закрывала глаза, охраняя от его мужской страсти свое женское целомудрие. Но в этот раз они смотрят друг на друга, когда он проникает в нее все глубже, а потом она, задыхаясь, выкрикивает его имя, и почти сразу на него наваливается сон, будто его запихнули в черный мешок. Очнувшись на рассвете, он вспоминает только о том, что к нему ночью приходила Гвиневра, которой не должно было быть в Камелоте. Он помнит, как брал ее со всей силой, страстью и похотью, не обуздывая, не сдерживая себя. Помнит, как натянулась его цепь — до предела, до звона, заложившего уши, заглушившего его и ее сладкие стоны. Он находит кровь — на смятых простынях, еще пахнущих ее телом, на полу, у двери. Следы крови ведут в коридор, дальше он перестает их искать. И он достаточно долго знал Мерлина и Моргану, чтобы различить запах, вкус, вязкий цвет магии. У меня будет сын, понимает он. Слишком поздно хвататься за голову, рвать на себе волосы и все проклинать. И быть может, думает он, слушая, как рвется цепь, мне не так уж сильно хочется это делать. Бог свидетель, дьявол свидетель, какое же наслаждение, какое же наслаждение, даже узнанное всего только раз, — быть с той женщиной, которая тебя действительно любит.