Моргана

Артур держится бодро, ведет себя радушно, шутит беспрестанно, глаза у него, как у побитого пса. Говорить он способен только о Ланселоте. — Слыхала ли ты, любезная сестрица, как сэр Ланселот победил в поединке сэра Мадора? Скорбное было дело об отравлении яблок на пиру, устроенном королевой. Сие привело к страшной кончине доброго сэра Патриса, подстроенной сэром Пионелем Свирепым. Яблоко сэр Пионель предназначал сэру Гавейну, питая к нему давнюю вражду за убийство родича, и досталось оно сэру Патрису по ошибке. Сэр Гавейн, подозревая козни, со свойственной ему горячностью облыжно обвинил супругу мою в коварном убийстве, государственной измене и черной ворожбе. И был бы ей великий позор и смерть на костре, если бы не ратные труды нашего славнейшего рыцаря, очистившего имя королевы от подозрений и в очередной раз сослужившего нам добрую службу. Черная ворожба и Гвиневра, подумать только! Какой идиот до такого додумался? Да Гвиневра перепутает свойства трав, порежет свои холеные ручки серпом, не запомнит ни одного названия звезд, свалит небо на землю, уляжется на обломках и станет безутешно стенать, ожидая, когда сэр Ланселот прискачет и ее утешит, а король Артур все исправит. Тряпка слабовольная! Слушая рассказ Артура, Моргана старательно удерживает выражение почтительного интереса, представляя, как ядовитое яблоко по имени «Гвиневра» катится по коридорам замка, стравливая людей между собою, а за нее еще бьются, спасают и сочиняют куплеты, воспевающие ее достоинства. Смешно, право же. — За две недели до Успения Богородицы устроил я великий турнир в Винчестере, где сэр Ланселот предстал в чужом обличии под видом Рыцаря с красным рукавом и поверг в бегство едва ли ни всю мою дружину, а также короля скоттов, за что получил заслуженные почести и хвалы. Моргана украдкой смотрит в окно. На веточке сидит птичка с бирюзовым оперением, рыжей грудкой и тоненьким синим клювом. Хорошо быть птичкой: чик-чирик, чик-чирик, и никаких мыслей, никаких забот. Знай себе сверкай грудкой, восхищая всех подряд своей невинной прелестью. — Свойство же сэра Ланселота пробуждать любовь в сердцах поистине несравненно. Из новых дам, что воспылали к нему страстью, кою он и не помышляет в них возбуждать, могу я назвать дочь одного нашего верного барона. Звали ее Элейна Белокурая или Прекрасная Дева из Астолата. Такую сильную любовь внушил ей сэр Ланселот, что сия девица решилась прибегнуть к помощи ворожбы… Высокородные, высокочтимые слова облепляют ее голову, как теплая грязь. Хватит. Довольно! Сжимая пространство-время в точку, она перемещается с дальнего конца зала к трону, на котором восседает ее царственный брат, и зажимает ему рот своей маленькой ладонью в порезах, шрамах, мозолях и ожогах от зелий и смесей, часть из которых — волшебство, а часть — наука. — Замолчи, Артур! — шепчет она, задыхаясь. — Я не могу больше слушать твою куртуазную речь! Это невыносимо, когда ты перестаешь быть человеком и становишься персонажем из собственной истории. И я отказываюсь слушать о сэре Ланселоте. Переспи с ним наконец! Или убей его! Или и то, и другое. Поверь, тебе сразу станет легче. Она пытается объяснить ему, что Гвиневра — это зеленый цвет, а зеленый цвет не так уж безопасен: это детство и юность, восток и рассвет, обновление и весна, надежда и радость, но еще — зависть, ревность, тоска, плесень, гниль, вырождение и в конечном итоге смерть. — Но ты, брат… Ты — красный дракон! Огонь и война. Пламя, которым прижигают раны, чтобы не было гнили. Пламя, затухающее без сражений. Это есть в твоей крови, крови убийцы, крови Утера. Мерлин оказал тебе плохую услугу, заставив тебя забыть о том, кто ты есть. Тебе следовало не останавливать все битвы, а вести их непрерывно. Тебе следовало поставить своего первого рыцаря на колени и публично его высечь, как бродягу, чтобы он не затмевал твоей славы. Изгнать его с позором, а не цацкаться! И сожги свою бесплодную шлюху-королеву на костре, пока она не погубила тебя! В этот раз он слышит, но не слушает. Рыцарь не может ударить даму, не навлекая на себя вечного позора, но Артур отталкивает ее, и она падает на пол. Поднимаясь во весь рост и во всю королевскую стать, он приказывает ей убираться из Камелота и никогда не возвращаться. Он говорит, что она — ведьма, продавшая душу дьяволу, злобное существо, пригретая на груди змея, чей язык подобен ядовитому жалу, и он не велит выдрать его раскаленными щипцами лишь ради их общей матери. Она поднимается на ноги, закованная в броню достоинства с привкусом античного стоицизма, и, пожимая плечами, отвечает, что ей все равно. Она говорит, что Камелот скоро рухнет, потому что с самого начала был ненастоящим, а создан из вещества того же, что наши сны, он исчезнет, как песочный замок, когда придет первая большая волна. Артуру пора готовиться к новой реальности. За окнами трубят рожки, свистят хлысты, стучат конские копыта и раздуваются от спеси вернувшиеся с удачной охоты рыцари во главе с сэром Гавейном, или сэром Борсом, или еще каким-то сэром, Моргана была всегда так занята собой, что не удосужилась толком выучить имена и лица. Люди приносят с собой столько шума, движения и ярких красок, что на какой-то момент она поддается сомнению. Вдруг перед нею разворачивается настоящая жизнь, поверившая в новые правила: держать слово, не бить поверженного противника, быть милосердным и кротким со слабыми, хранить верность даме сердца? Возможно, Артур вовсе не наивен, а сознательно поставил по указке Мерлина социальный и поведенческий эксперимент в масштабах целого государства. Их опыт можно счесть успешным, а победителей не судят. Но она помнит свои сны о мертвой земле и слышит в своих костях: что-то страшное грядет, что-то страшное, несущее поражение… Она возвращается в Тинтагель, встречающий ее скрипучим стариковским молчанием, и первым делом идет на вырубленную в скале лестницу со скользкими ступенями, облокачивается на парапет и разглядывает позвонки волн на хребте моря. Потом закрывает глаза и, вспоминая природу камня, призывно раскрывает руку. Когда она поднимает ресницы, мелкие камушки холодят ей ладонь. Моргана бросает их вниз, наблюдая, как они погружаются в воду. Она в точности не уверена, но чувство пустоты, что ощущается сейчас в ее груди, похоже на одиночество. Кровь, вытекающая из ноздрей, капает в глубокую зеленую воду. * Весна Камелота проходит, а затем и Лето. Осенью воздух бледнеет, солнце линяет, деревья лысеют, коровы теряют в весе, сорняк душит зерно, и первые крестьяне, успевшие привыкнуть к курице в горшке на обед, начинают роптать. Они требуют куриц и толстых коров назад, со вкусом поругивая Камелот. Моргана всегда знала, что этим и кончится. Людям безразлично, что земля — это лицо короля. Сейчас это лицо человека, проигравшего собственному благородству. Зима наступает, когда Артур больше не может делать вид, что не знает о Ланселоте и королеве. В этот же срок Мерлин объявляет Моргане, что научил ее всему. — Неправда! — возмущается она. — Я не узнала самого главного. Я не могу путешествовать, как ты. Не могу даже путешествовать вместе с тобой! Я по-прежнему живу, исчисляя события по временной оси. — Все люди живут на стреле времени. Следуют из пункта А в пункт «покойся с миром». К могиле. В землю. — Кроме тебя. — Кроме меня. — Почему я не могу быть такой же, как ты? — А, — протягивает он, — так вот ты чего хотела. Остальное подавалось лишь в нагрузку. Извини, моя дорогая, этому я тебя учить не стану. Если наделить тебя подобными возможностями, ты, со своим пуленепробиваемым упрямством и букетом детских комплексов, разрушишь не только Камелот. — Он хихикает совершенно по-стариковски, грозя ей молодым пальцем с розовым ногтем. — Уж я-то тебя знаю! — Тогда… — говорит Моргана, подумав не больше минуты, за которую ее желудку приходится переварить горсть горящих угольев. — Тогда, клянусь, что я действительно разрушу Камелот. Дребезжащий смешок. — Старый добрый шантаж? Очень мило, дитя мое, очень мило. В благодарность за все полученные знания? «Какое чудо природы — человек». Все вы неблагодарные свиньи. — Мерлин, я серьезно! — А я — нет. — Он вдруг перестает смеяться. — Я не могу больше ни к чему относиться серьезно, даже к Камелоту, даже к Артуру, хотя он мой король, единственный король, от которого меня не тошнило на планете людей. Мое время вышло. И твое время тоже, хоть ты и не желаешь этого понять. Наше время кончилось, преображение материи через магию стало недопустимым вмешательством, искажением мира. Волшебство мертво, хватит реанимировать его труп! Пойми это и отступись, несчастная идиотка! Займись астрономией, займись фармакологией, медициной, кулинарией, чем угодно! Изменись, или превратишься в сумасшедшую старуху до срока! — Тогда возьми меня с собой! В другое место, в другое время! — Я не могу! — Почему? — Ты принадлежишь этому миру. Этого нельзя изменить. Он закуривает сигарету и криво улыбается. — Извини. Моргана ударяется в слезы и для драматизма падает на колени. Рыдает она от бессилия и злости, которые выдает за раскаяние. Мол, она и правда, неблагодарная свинья, и это после всего, что он для нее сделал. Мерлин ей верит или делает вид, что верит. Он вытирает ее слезы бумажным платком, который творит из воздуха, заставляет ее высморкаться и поднимает на ноги. Она предлагает ему выпить в честь завершения ее курса обучения. Мерлин такой забавный, когда пьяный. Он рассказывает ей анекдот из будущего, в котором она почти все понимает. В нем фигурируют «британская армия», «эксперимент» и некий состав с помрачающей сознание силой, который Мерлин именует «ЛСД». — Это правдивая история, клянусь тебе! — Я верю, — отвечает Моргана, поддерживая шатающегося волшебника под локоть. Она ведет его в лес. — Уже через сорок минут хихикающие парни ходили кругами по лесу, любуясь окружающей природой вместо того, чтобы выгонять оттуда противника, как было задумано по плану. Представляешь? Ха-ха-ха! — Представляю. Ха-ха-ха. — А потом они долго-долго по карте и компасу искали штаб, который находился в прямой видимости на старом, знакомом им полигоне, да еще и в открытом поле! — В открытом поле? — Да, и они его не замечали! Через час они вообще перестали выходить на связь. Она потеряла свою заветную лужайку, где обитали тени, но успела создать собственную. На земле, привезенной из Ллин Керег Бах. — Потом выяснилось, что к тому времени они уже были неспособны к организованным действиям и разбрелись в разные стороны. На той земле выросло дерево. — Через час и десять минут командиру пришлось признаться, что он полностью утратил контроль над своим подразделением, и полевые учения пришлось остановить. И вырос камень. — А сам командир после этого полез на дерево и… Моргана останавливает его рассказ поцелуем. Он отвечает со страстью, которой она не ожидала. Его руки гладят ее шею и плечи, сжимают грудь и дразнят сосок под тонкой тканью платья. — Моргана, — шепчет он. — Девочка моя, безумная злая девочка… Влюбился же, старый дурак, и в кого?.. Знаю, что ты меня не любишь, используешь, и все равно… Как мальчишка, как последний болван… Ей так и не удается узнать, чем занимался залезший на дерево командир. Жаль. После она лишается сознания из-за потраченных сил и не приходит в себя так долго, что чудо еще, как ее не задрали звери в лесу. Сотрясаясь от озноба, она ползет к ручью, чтобы напиться. Голова раскалывается, меж сводов черепа грохочет каменный водопад, который никогда раньше не причинял ей такой боли. Словно серия взрывов… Она заперла Мерлина между деревом и камнем, между прошлым и будущим. Он не вернется, и ей больше никто не помешает. Она пьет, пока ее не выворачивает наизнанку водой и желчью из пустого желудка. Рвота попадает на грязные свалявшиеся космы, в которых застряли облетевшие листья и ползают мелкие насекомые. Моргана окунает испачканные пряди в ручей и проводит по ним дрожащей рукой. В ее ладони остается седой клок.