Моргана

Farewell now, my sister Up ahead there lies your road And your conscience walks beside you It’s the best friend you’ll ever know And the past is now your future It bears witness to your soul Make sure that the love you offer up Does not fall on barren soil For the wind cries of late In the whispering grass Our way of life is held In the spinning wheels of chance I believe In the way of long ago Dead Can Dance «Tell Me About the Forest (You Once Called Home)»

Моргана движется в сторону леса. Вечереет, небо становится из серебряного свинцовым. В разрывах темноты холодно шепчутся звезды. Лес редкий, как космы старухи. Обнаженные ветки скребутся по воздуху, оставляя царапины. Угрюмыми рядами высятся скелеты деревьев, на которых растут гнилые плоды — тела, исклеванные вороньем. Она ступает босыми ногами по хлюпающей грязи в снежных проплешинах. Дрожит в ознобе земля, из памяти которой стерты Весна, Лето, зелень. Земля закутана в саван и думает о себе, что всегда такою была. Вскоре она умрет и уже не возродится. Люди погибнут от холода, голода, эпидемий старых и новых болезней. От бессмысленной, бестолковой, вечно суетящейся злобы. На смену им придут новые-старые жители — боги и тени, обитатели сумерек и Холмов, ждущие своего возвращения. И тогда земля снова вспомнит зеленый цвет, но он будет уже другим — горьким, холодным. — Ты станешь нашей королевой, — слышит она их шепот, — владычицей волшебных земель, Феей Морганой. Навсегда прекрасная и бессмертная… Они с детства звали ее в свою зеленую вечность, но лишь теперь она понимает их по-настоящему. На низком горизонте темнеют очертания замка. На его башне развевается белый флаг с черным драконом. — Мордред — талантливый мальчик, — раздается знакомый голос. Моргана, вздрогнув от неожиданности, оборачивается. — Наблюдать за его уточенным варварством, признаться, даже увлекательно. Воскрешает в памяти всех этих римских императоров. Они были похожи на хорошо выдрессированных зверей. Некоторые даже почти стали людьми. Двадцатый век я не беру в расчет, они покончили с утонченностью, справедливостью, правдой. Мясники с плохими идеями хуже мясников без идей. Двадцать первый век вернул самое примитивное и грубое варварство. И трусливое. Подсечки, подначки, плевки из подворотни… Он вдруг зевает. — Не так уж за многими мне было интересно наблюдать. Большей частью мне не было интересно. Наивно считать, что спираль истории расширяется. Мерлин сидит на земле, прислонившись спиной к стволу дерева, на котором болтается труп повешенного рыцаря в заржавевших доспехах. Железные пластины скрежещут, когда ветер теребит веревку. Мерлин выглядит как покойник, но, похоже, это мало его заботит. Он не замечает времени; вращение вселенной не трогает его мыслей, обходит его по касательной. В этом его секрет, понимает Моргана. Он никогда не был здесь. Он всегда был в нигде. Мир скользил перед его взглядом, как сон. Мерлин курит в холодную сизую пустоту, цепляясь за сигарету как свою единственную реальность. Он лохматит темноту своих волос, щурит темноту глаз и чертит на снегу знаки. Закончив писать, он выпускает колечками дым и смотрит на Моргану. Его глаза — печальная насмешливость отстраненного. — Этого никогда не будет, — говорит он. — Твои старые друзья просчитались. Они могут погубить Камелот и Артура, но все равно не вернутся в мир. Люди укоренились в нем слишком крепко, а они отказываются это признать. Я-то понял давно, поэтому здесь, — он обводит рукою вокруг себя, — меня уже нет. Из его бледного рта вылетают дымные кольца. — Фейри всегда были немного идиотами, несмотря на все свое могущество, — прибавляет он с добродушной улыбкой. — Кто остановит время? Мертвец, висящий на ветке, согласно поскрипывает, хлопья ржавчины сыплются с тусклых доспехов. Докурив, Мерлин сплевывает на землю, раздавливает окурок ботинком и поднимается, засунув руки в карманы штанов. Теперь он словно не замечает Моргану, смотрит сквозь нее в свое ничего. — Авалон, — произносит он напевно и мягко. — Яблочный остров, где исцеляются раны и время течет так медленно, что за один его миг в человеческом мире минуют эпохи. Если бы люди могли его отыскать, их души бы переродились. Но проникнуть на Авалон может лишь чародей… Напевный голос обретает привычные острые края, и Мерлин как-то раздраженно дергает плечами, будто с кем-то спорит. — Ну да, да, да, какая-то девица в зеленом платье повезет его в лодке. Или несколько девиц в зеленых платьях, я уже не помню. Так говорится в поэмах. Черт их знает, этих сочинителей, откуда они берут свои истории. Лично я книжкам не верю, все там врут. Конечно, иногда они бывают пророками. Слышат, как дышит мир… Столько раз он исчезал перед ее глазами, а сейчас, что-то насвистывая, он просто уходит, не прощаясь и не оглядываясь, в коридор холодной ночи, слабо освещенный безжизненной луной на покосившемся небе. Моргана, присев на корточки, пытается разобрать надпись, оставленную им на снегу. Когда она просыпается, слова еще серебрятся на изнанке ее век. «Hic jacet Arthurus rex quondam rexque futures».