Метис

В приюте Миколя говорили, что чудовищ не существует, и она верила. Дети прятались под одеялами каждую ночь, атакованные своим же ярким воображением после очередной страшилки старших ребят, что просто в очередной раз решили над ними поиздеваться. Монстры под кроватью и за окнами мелькали темными тенями и драли пол острыми когтями. Дети видели в темноте голодные хищные взгляды и кутались, словно в коконы. Окровавленные клыки обязательно схватили бы их за высунутую из-под хлопковой защиты пятку. Миколя смотрела в темноту с широко распахнутыми глазами. Одеяло, как ненужная тряпка, валялось у изголовья кровати, скомканное в непонятное нечто. Пока все дрожали и плакали, она ждала, зная, что никто не придет. Потому что чудовищ не существует. Став взрослой, Миколя поняла, что воспитатели врали. Чудовища действительно существовали. Вот только они принимали обличие тех, на кого никогда бы не легло подозрение. Взрослые и дети были похуже монстров под кроватью. Лживые, сами себе на уме, действовавшие только ради своей выгоды. Готовые тебя сожрать. Жизнь после приюта была... сложной. Ребенок, пусть и получивший долгожданную свободу, оказался совершенно одинок в огромном и большом мире. Без друзей, без родных. Абсолютно один, окруженный монстрами, с которыми его никто не учил драться. И как вообще можно драться с себе подобными? Ведь Миколя тоже была монстром, пусть и маленьким. В приюте ее... не любили. В приюте вообще никого не любили, но ее в особенности. Если дети со временем учились социализации и заводили друзей, то она держалась гордым особняком. “Смотрела на всех так, словно они не стоили ее внимания и были грязью под ногами.” Миколя не винила глупых детей в том, что они воспринимали ее высокомерной сучкой. Она, может, и была такой, но уж точно не опускалась до травли тех, кто был слабее. Как это делали главные “солнышки” и “зайчики” приюта. Обязательно где-нибудь в закоулке здания или в туалете, чтобы, не дай боже, их не увидели и титул главного “солнышка” или “зайчика” не достался кому-нибудь другому. Она не хотела быть подобным двуличным зайчиком, и это детям не нравилось. Но трогать ее никто не решался. Потому что Миколя боялись. Интуитивно не лезли в споры. И стоило ей только оказаться с ними в одной комнате, сразу растягивали губы в вежливых улыбках, пока глаза искали пятый угол. Миколя боялись не потому, что она была буйной или приносила много неприятностей взрослым. Все было совсем наоборот. Она была слишком тихой для ребенка, но яркие глаза смотрели в душу, словно видели тебя на сквозь. Многие дети попадали к ним, уже познавшие тепло родительской любви и заботы. Они еще помнили, как им покупали игрушки и конфеты: просто, потому что “хочу” или путем ярких истерик и плача. В приюте все было по-другому, и никто за их “хочу” им ничего не делал. А за слишком избалованное и громкое поведение даже могли последовать наказания и выговоры. Именно эти дети были зависимы от поощрения взрослых и становились двуличными-лучшими-ребятами-группы-берите-с-них-пример. Миколя смотрела на таких детей с непониманием. Им не нравилась каша на завтрак и сломанные игрушки. Они не берегли и портили свои вещи, пока она бережно относилась к каждой из них, потому что других вещей у нее никогда не было. Привычка беречь свои вещи перешла вместе с ней и во взрослую жизнь. Каждая лежала на своем месте, и девушка весьма болезненно реагировала, когда одна из них терялась или ломалась. Позже эта привычка незаметно перешла на людей, которых Миколя могла посчитать “своими”. Знакомство с Алексом и Викторией произошло внезапно и как-то скомкано. По началу они казались слишком разными и полностью противоположны друг другу, так сильно, что окружающим было дико видеть их вместе. Пока Виктория с гордой осанкой и ярко накрашенными губами сверкала своими голубыми глазами, Миколя зажатая и сгорбленная смотрела на всех, словно маленький дикий звереныш. Алекс, привыкший смотреть на людей с высока и ставить их на свое место лишь набором жестких фраз, научил Миколя ценить себя и показал, как многое в этом мире может стать ее, если она пожелает. Миколя не хотела многого. Она просто хотела иметь что-то свое. Вместо кучи красивых вещей и бессмысленных побрякушек она выбрала Викторию, которая была красивее и дороже любого кольца с бриллиантом. Ей не нужны были навороченные смартфоны или ноутбуки. Зачем, если у нее был Алекс, который блистал своими великолепными мозгами покруче бездушного интернета? Ей не нужно было признание кучи людей и их любовь. Ей просто нужен был Стив, который в ее жизни появился словно грандиозный фейерверк. Стив научил ее быть кому-то по настоящему нужной. Чтобы стать счастливой, ей нужны были люди, а не куча денег под матрасом и навороченная тачка. Она ценила добрые улыбки и теплые взгляды, обращенные на нее. Она любила мысль о том, что она дорога. Миколя бы никогда не подумала, что в этот список любимых вещей добавятся еще и сверкающие от гнева глаза Винсента. Но ей, к огромному стыду, нравилось. Нравилось, как в раздражении двигались жевалки на его лице. Она была готова вечность смотреть на то, как его руки, не зная за что хвататься, сжимались и разжимались в кулаки от бессилия. Ей нравилось, что за нее были готовы убить. Винсент ждал ее прямо возле входа в пиццерию. И ждал далеко не один. Майк расхаживал в зад перед, раздражая своими действиями явно и без того взбешенного мужчину. Новость о том, что она пропала не принесла счастье и спокойствие в его жизнь. Шмидт же был готов бежать, сам не зная куда. Вот только в таких случаях он был привык просто вызвать полицию и с сожалением смотреть на остывшие трупы. Вот только трупа в этот раз не было. Вместо него была внушительная лужа крови и прибывающий в истерике лис, который после нескольких ярких оплеух от Бонни пролил им свет на события прошедшей ночи. Майк оборвал телефоны второй и хоррора. Если в аттракционе было все тихо, и Кевин, сукин сын, даже не удосужился взять трубку, то во второй ее поднял Винсент. Винсент, который примчался к первой пиццерии настолько быстро, что засвистели шины, когда он нажал на тормоз. Первое, что она услышала, стоило ей прихрамывая подойти, было: — Ну что ж, если не твой, так труп Голдена в этих пиццериях будут оплакивать точно, — почти прошипел Афтон, широкими шагами сокращая расстояние между ними. Рука осторожно заправила растрепанные волосы за ухо. Миру открылись несколько царапин и темно-синие гематомы на шее. Майк, стоящий позади мужчины, судорожно выдохнул. Миколя же напряглась, стоило ей только представить, что начнется, стоит ей показать им новые приобретения на своем животе. Судя по тому, с каким подозрением на нее посмотрел Майк, парень явно подумал о том же - ведь именно он недавно смотрел на алые разводы на полу. — Ты слишком высокого мнения о нем, — заметно поспокойнее произнес Майк, осматривая девушку с ног до головы. Заметив тряпье, в которое превратилась ее рабочая рубашка, в его груди что-то яростно взбунтовалось. Винсент, заметив, куда смотрит Майк, заметно побледнел и приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо звуков оттуда вырвались непонятные хрипы. — Майк, оторви Генри голову за меня, когда он примчится сюда прятать ее труп, — произнес он, взгляд у него стал значительно тяжелее, чем был до ее прихода сюда. Миколя не особо поняла, причем тут Эммили, но решила, что молча она проживет гораздо больше, чем когда, наконец, откроет рот. Потому что такой Афтон явно не был способен ни на что, кроме как на желание кого-нибудь порвать. — Само собой. А ты чем займешься? — высказался Майк, прекрасно понимая, что Генри если и уйдет из пиццерий на своих двоих, то только с помощью медиков. — Пойду провожать Миколя в аэропорт. Волна возмущения накрыла девушку с головой. Удовлетворенный взгляд и тихий облегченный выдох со стороны Майка упрямо намекал, что в этой ситуации у нее сообщников нет. Шмидт посмотрел на нее со злорадством. — Хочешь от меня избавиться? — с вызовом спросила она. Майк расслабленно пожал плечами и ответил. — Именно. Я не переживу еще один окровавленный офис после твоих свиданий с Голденом. Ах, да... — Майк сделал вид, будто его внезапно осенило. — Тебе стоит предупредить их о том, что ты нас покидаешь, — Шмидт приглашающе указал на входную дверь пиццерии. Миколя сейчас эта дверь казалась прямым путем в сам ад. Если раньше, еще в самые первые дни пребывания в Сан-Хосе, она боялась не выйти из этих зданий, то сейчас она боялась уйти отсюда навсегда. Стало до ужаса обидно. Если с аниматрониками дела обстояли более ясно, то эти двое просто выбивали почву под ее ногами. Четверка хотела защитить ее от Голдена и, возможно, от самой себя. Винсент и Майк не успели пропитаться к ней вселенской любовью, чтобы пытаться спасти ее задницу от аниматроников, хотя по итогу им стоило опасаться именно за свои бессмертные шкуры. В груди вновь начинала образоваться кровоточащая дыра. Ее новое Я, с которым ей посчастливиться познакомиться этой ночью, пугало. Оно было словно нечто инородное, лишнее, ощущалось как третья нога, но при этом с первых секунд казалось чем-то родным и привычным. Пусть у нее будет эта лишняя третья нога, пусть она создаст ей в будущем кучу проблем. Но от нее не хотелось избавляться. Ее хотелось принять. Она чувствовала, что ее нужно было принять. Винсент и Майк не примут новость о том, что она рано или поздно перейдет в другую команду по ту сторону дверей. Охранники будут смотреть на нее, как на очередного монстра. С опаской, тревогой и вечной паранойей того, что тебе вот-вот проткнут спину голыми руками. Пусть она и была полукровкой, она не думала, что ребят это будет как-то волновать. Сам факт наличия у нее черный глаз и клыков был отличным поводом держатся от нее подальше. Если эта история закончится подобным образом, она лишь со скрежетом в сердце отпустит их, как смогла отпустить Вики и Алекса. В конце концов, хорошо, что они не успели так хорошо поладить. Миколя соврет, если скажет, что ей все равно. Взглянув на обоих мужчин, она испытала неприятный укол. Они старались уберечь ее, пока она обдумывала, как бы не сожрать их на одной из ночей. — Очень жаль вас обоих разочаровывать, но я остаюсь. И это уже далеко не из-за Голдена. И даже не из-за Стива, а потому, что сама так хочу. И мне правда очень жаль, если я причиняю вам обоим боль своим решением. После завтра все изменится, и вам моя “свобода” перестанет мозолить глаза. — Была бы моя воля, Маер. Ты бы отсюда и шагу не ступила. Сама понимаешь, как порой нам бывает тяжело без выходных. Но так уж сложилось, что одного трупа за год нам в пиццерии вполне хватит, — до этого терпеливо молчавший Винсент будто взорвался. Сильная рука потянула девушку к себе за плечи. Ладонь крепко схватила лицо Миколя, заставляя ту смотреть прямо ему в глаза. Майк было подорвался к ним, но был остановлен строгим взглядом мужчины. Миколя нахмурилась, Шмидт побледнел настолько сильно, что напоминал ей белое полотно. Голубые глаза смотрели на них обоих со страхом и, несмотря на немую просьбу Афтона, парень желал вырвать ее и его рук и оттащить как можно дальше. Но почему? Винсент выглядел злым и это было нормально. Будь она на его месте, она бы не ограничилась обычным разговором “тет-а-тет”, даже путем сплющивания своего лица. С их стороны она вела себя глупо, самоуверенно и бессмысленно. Но не давать же Винсенту сдачи? Да и чем? Он был в разы сильнее и больше нее. Она не была уверена, что, вооружившись чем-то тяжелым, смогла бы от него отвязаться. Но даже несмотря на злобный вид, это все равно был Афтон, который пару секунд назад на пару с Майком отправлял ее домой. Зачем ему причинять ей боль сразу после того, как предпринимать попытки спасти? В упрек логичным доводам в своей голове, тело ее напряглось, словно было готово то ли бежать, то ли атаковать на поражение. Миколя очень не нравилось, что тело автоматически начало реагировать на Винсента как на угрозу. — Хочешь закончить так же, как и твой любимый Стив? Так сильно по нему соскучилась, что решила отправиться следом за ним тем же путем, что и он? Романтично, что просто охереть. А знаешь что? Давай! Голден же только этого и добивается. Хочешь, я ему даже помогу? Хочешь? Ты только скажи! Проверим, как ты убежишь от него со сломанными ногами! Красная пелена закрыла Миколя глаза. Внезапная ярость потекла по всему телу вместе с вскипевшей в миг кровью. Пальцы на руках неистово зачесались, и девушка с восторгом почувствовала, как острые коготки спрятались в сжатых кулаках. Ну, с эти уже можно было работать. — А ты попробуй. Девушка на мгновение опешила. Это был не ее голос. Этот голос бил морозом по спине и резал не хуже хорошо заточенного ножа. Винсент от удивления, наконец, ослабил хватку. Если бы Миколя увидела себя со стороны, то вновь бы не узнала. Улыбка не скрывала острых передних резцов, что отлично аккомпанировала с безумным блеском во все еще золотых глазах. Мужчина не узнавал стоящую перед ним девушку. Миколя всегда казалась безобидной, несмотря на хорошо поставленный удар, и всегда смотрела на мир с какой-то непонятной надеждой. Эта Миколя была другой, незнакомкой, которая раньше пряталась за безобидной маской. Незнакомкой, которая напоминала собой кого-то другого. Кого-то, кто совсем недавно прижимал его к стене, стоило ему забыть о существовании дрянной шкатулки в нескольких комнатах от него. Того, кто внезапно исчез, забыв о долгожданном призе за победу. Его голова была лакомым кусочком не только в первой пиццерии. Марио смотрел на него лицом Миколя. Марио говорил голосом Миколя. Мимика на женском лице напоминала хранителя аниматроников. Миколя до ужаса была похожа на него и от осознания сие факта почему-то начали дрожать колени. — Ты кто? Вопрос, слетевший с его губ, был проигнорирован, словно его не услышали. А может, это было действительно так? Миколя не реагировала, лишь смотрела, словно пытаясь одним лишь взглядом содрать с его лица кожу. На землю упало несколько капель черной крови. Окровавленная рука с острыми когтями была спрятана в кармане брюк, вторая в то же мгновение, словно кто-то надавил на невидимые тормоза, приняла вполне человеческий вид. Майк, следящий за всем происходящим, стоял ни жив, ни мертв, похоже, он тоже смог найти некоторые сходства с их общим другом и тюремщиком по совместительству. К счастью или к сожалению, он не проронил ни слова, явно производя перестройку своего сознания в мозгах. — Я очень ценю ваши попытки помочь мне, но... как видите... Это сейчас не одна из моих главных проблем. Точнее... это вообще с некоторых пор перестало быть для меня проблемой, — Миколя им улыбнулась, но эта улыбка уже не была такой же нежной и доброй, какой они привыкли ее видеть на девичьих губах.