Метис

Тихое позвякивание цепей уже ощущалось как нечто привычное. Бледные тонкие запястья перестали болеть ещё в первые полчаса лишь потому, что начинали неметь. Медленно, постепенно, с самых кончиков пальцев. Неприятное покалывание плавно разрасталось по кистям рук и выше, застывая где-то в районе предплечий. Но это было явно последним, о чем он сейчас думал. Голден был по уши в дерьме. В таком, что никогда бы и представить не мог, что в подобном окажется. Все складывалось очень и очень плохо. И он не знал, как из всего этого выбираться. Его приковали чертовыми кандалами. Оставили в одиночестве, даже не боясь, что он сможет улизнуть. И ведь он не мог. Лабиринты Спринга были не просто зданием с кучей коридоров и поворотов. В них действительно можно было заблудиться, пока хозяин здания не захочет, чтобы ты ушел. Исчезнуть из здания, что было бы самым разумным и легким решением, оказалось попросту невозможным. Опять-таки из-за Спринга, который всегда терпеть не мог, когда в его доме проворачивали подобные фокусы. Поэтому он и ненавидел это место. Не приятно осознавать, что каждое твое действие отслеживается, и порой даже приходится спрашивать разрешение на то, чтобы сделать простой шаг. Потому что Спринг не любит, когда по его зданию шляются просто так. Что удачно, это стало просто восхитительным развлечением для клиентов. Любители острых ощущений порой приходили ранним утром только для того, чтобы поздно ночью изнеможенными выбраться из здания. В редких случаях люди пропадали с радаров на несколько дней, если новая игрушка показалась Спрингтрапу слишком уж интересной и просто так расставаться с ней он не желал. Звук шагов заставил едва заметно вздрогнуть. Словно устыдившись своей реакции, он замер, злым взглядом уставившись в пока что закрытый проем. Шаги стихли. Дверь с громким скрипом отворилась. Спрингтрап сверил его не читаемым взглядом, а после, тяжело выдохнув и захлопнув за собой дверь, опёрся об нее спиной, скрестив руки на груди. Бледное лицо смягчилось, а глаза потеплели. Голден усмехнулся, потупив взгляд в пол. На старого друга смотреть очень не хотелось, особенно осознавая, что по его вине они не виделись столь долгое время. Мужчина бы с радостью изменил этот неприятный момент в своей жизни, но было одно огромное “но”. Спринг не тот человек, который будет просто молчать и наблюдать. А его изменившиеся в одно мгновение отношение почти ко всем обитателям пиццерий обязательно бы заставило появиться вопросам. Вопросам, на которые он просто не желал отвечать. — Привет. Золотые глаза в удивлении распахнулись. Голова дернулась слишком резко, затекшая шея неприятно хрустнула. — Ты сейчас серьезно? — с недоверием спросил он, словно сказанное могло быть неудачной шуткой. Но, судя по серьезному лицу мужчины, это не было неудачной шуткой. Спринг действительно решил начать с безобидного “Привет”. — А почему бы и нет? С чего-то же надо начать. Как по мне, безобидное “Привет” после двадцати лет твоего отсутствия было бы самым безобидным, что я мог для тебя сейчас придумать. Холодные нотки в голосе заставляли мурашки пробежать по спине. Но не от страха или низкой температуры в этом треклятом подвале. Холода он бы не почувствовал, даже если бы очень захотел, а страх... Спрингтрапа он не боялся и не сможет бояться никогда. Это чувство притуплялось в его присутствии в любой ситуации, будь этот кролик зол или же до неприличия тихим, что было гораздо опаснее, вместо летящей мебели и бьющегося стекла. Дискомфорт распространился по всему телу и становился все невыносимее под изучающим взглядом. — Что?! Что ты, черт возьми, хочешь? Цепи неприятно звякнули, руки в ту же секунду атаковала куча невидимых иголок, кровь вновь полилась по венам. Голден недовольно поморщился. — Будто ты не знаешь, чего я хочу, — белые глаза устало закатились, а медведю послышалось эфирное цоканье языком, которого в реальности не последовало. От дурной привычки Спрингтрап избавился, но приобрел другую. Нагнетать своим бездействием и молчанием у него получалось просто прекрасно, а Голден никогда не славился терпением и крепкими нервами. Он рассчитывал на активные действия, раз уж его, наконец, поймали. Ждал банальной оплеухи или криков, но ничего из этого так и не последовало. Спрингтрап просто решил окончательно свести его с ума? Что ж, у него это довольно хорошо получается. — Это не ваше дело. Мужчина дернулся, будто услышал для себя нечто омерзительное, лицо его скривилось в отвращении. — О нет, это как раз таки наше дело. Миколя всегда была нашим делом, пока по твоей прихоти она не исчезла. Ты хоть представляешь, через что нам пришлось пройти? Что пришлось пережить, чтобы отказаться от нее? Не представляешь, потому что именно ты послал все к черту и решил превратиться в чудовище. Слова Спрингтрапа оскорбили и заставили вернуть ему злой, почти бешеный взгляд. Сквозь сжатые зубы пронеслось шипение, граничащее с рычанием: — Да что ты знаешь... — В том то и дело! Я ничего не знаю! Никто ничего не знает! — в миг взорвался мужчина, словно ему только что наступили на свежую рану. — Но ты мне все расскажешь. Иначе останешься здесь, пока не начнёшь гнить заживо. Убить я тебя не могу, но это устрою. Потому что Миколя не уедет. Она останется здесь. Получит жизнь, которую заслужила и которую отнял у нее именно ты! Дважды! — Я не знал, что тот пацан был с ней связан! — взорвался Голден, переходя на крик. — Знал бы, выпроводил к чертовой матери! Чтоб жилось им просто прекрасно в их сраном Торонто, как можно дальше от пиццерий! До этой чертовой ночи я делал все возможное, чтобы ее здесь не было! Но эта дура настолько упряма и слепа, что погубит всех нас! Спрингтрап, казалось, на мгновение потерял дар речи, а Голден успел триста раз прикусить себе язык. — Погубит!? Каким образом?! Она ребенок, который просто нашел свою семью! Семью, которой она нужна и которая ее любит! Ты ее любил... — Я и сейчас ее люблю! Но мы все здесь подохнем, если связь пиццерий в ней вновь окрепнет. Голова Голдена безвольно опустилась, тело расслабилось. Он больше не может это терпеть. Видеть осуждающие взгляды родных. Видеть страх в золотых глазах. С каждой встречей становилось невыносимо притворяться. Театр из одного актера уже давно перестал иметь всякий смысл. Еще с того самого момента, когда он помедлил в первый раз. Первая их встреча с Миколя пронеслась перед глазами, словно ураган. Глаза предательски защипало. Он ведь и вправду не признал... Последний раз он ее видел, когда она еще младенцем спала у него на руках. Она всегда хорошо и крепко спала рядом с ним. Оливия величала его своим героем и убегала подремать часок - другой. А он, застыв неподвижной статуей, следил за маленьким чудом. Он помнил все. Помнил, как Миколя улыбалась или морщила носик во сне. Помнил, как она агукала что-то на своем языке, тянув к нему свои руки. Было больно запирать эти воспоминания глубоко внутри себя все эти годы. Но потом все вспыхнуло и вырвалось наружу. Стоило только увидеть в темном офисе знакомый курносый нос и золотые глаза. Обожаемый им когда-то ребенок словно никуда не исчезал. Он просто вырос. Красавица перед ним была копией своих родителей. Он в первое мгновение устыдился, что посмел перепутать ее с кем-то другим. Сначала хотелось подбежать к ней в неверии ощупать лицо, взглянуть в родные глаза, обнять. Обнять так крепко, что никто и никогда бы не смог отодрать. Но после он взглянул на свои руки... Окровавленные ошмётки и куски мяса все еще виднелись под его когтями. За его спиной лежал только что живой человек, на которого Миколя смотрела так, словно ее жизнь умирала вместе с ним. Грудь наполнил страх и отвращение к самому себе. Хотелось вырвать из своей груди предательское сердце и лечь рядом с ублюдком, который только что разрушил ему все, что он так долго строил. Стив Ладен был хорошим парнем, но оказался не в том месте и не в то время. Стив Ладен был связан с Миколя Маер, которую ему теперь собственноручно придется убить, если он хочет, чтобы пиццерии простояли еще долгие и долгие годы. А он просто умрет. С помощью других или сам наложит на себя руки, после уже будет совершенно все равно. Он бы не смог спокойно существовать после всего, что планировал натворить. И началось. Отыгрывать ублюдка было первые секунды просто невыносимо. Мучительно и больно. Все становилось бессмысленным, когда он понимал, что она не верит. Боится его, но не верит, словно видит его гнилую и лживую тушу на сквозь. А потом все было как в тумане. Очнулся он, когда услышал хруст ребер. Миколя безвольной куклой висела в его руках. Внутри все умирало вместе с ней. Фокси, сукин сын, пришел вовремя. Он настоящий, сказал бы ему огромное спасибо, если бы не обстоятельства. Миколя Маер выжила. Ребра встали на свое место, а он мысленно корчился, стоило представить, что это все снова повторится. Он никогда не был мазохистом, но с этими плясками он им точно стал. Громкий хлопок привел его в чувство. Щеку обожгло болью. Спрингтрап испуганно смотрел на него, придерживая за плечи. Цепи спали и его рук и бездвижно повисли поперек туловища. Пустой взгляд уставился в широко распахнутые глаза кролика. — Ты здесь? — Да, — вырвалось с его ослабевших губ, хотя он и не был в сказанном до конца уверен, до отрезвляющей пощечины он был явно не здесь. — Я думал, ты в отключке, но поднял панику, когда ты перестал дышать. С губ блондина сорвался нервный смешок. Такой фокус его тело проворачивало с ним впервые, а он даже не заметил. Интересно, не приведи Спрингтрап его в чувство, он так и умер бы здесь, подвешенный цепями? Предпринимать попытки сбежать все еще казалось бессмысленным, тело словно налилось свинцом, и без чужой помощи он не был способен сделать и шага. Что-то словно разом выкачало из него все силы. Но Голден, несмотря на все теории и догадки, знал, что просто перегорел. Он просто устал выжимать из себя все силы на то, чего делать всем сердцем не желал. Жаль, что сдаваться и отступать было уже слишком поздно. — Зря, оставил бы меня. Может, реально бы сдох сам. — Тебе явно стоит отдохнуть. — Нет времени. Осталось очень мало времени, — взбрыкнул Голден, пытаясь вырваться. Попытка не увенчалась успехом, так как Спрингтрап лишь усилил хватку. — Ты доломаешь себя. — Ну и пусть. Когда все закончится, я сам приду к Марио. Он, как никто другой, имеет право... Спринг в очередной раз закатил глаза и на этот раз все же цокнул языком. Голден не сдержал довольного смешка, но, заметив, что мужчина перестал корчить, рожи напрягся. Он ведь действительно не выйдет отсюда, пока все не расскажет, верно? Даже если он вырвется, его не отпустит лабиринт. Спрингтрап найдет его быстро. Всегда находил. —Ты же знаешь, что у него рука не поднимется. — Не после того, как я убью его дочь. — Уж точно не после того, как ты убьешь мою дочь. Воздух в помещении в одно мгновение стал настолько тяжелым, что оба аниматроника разом пару раз глубоко вздохнули и выдохнули. Тело замерло от ужаса, а душа встрепенулась, когда в подвале их было уже не двое. В тишине раздался неторопливый звук шагов. Высокая тень накрыла их обоих, заставляя в испуге уставиться на зло сощуренные белые глаза, что сейчас ярко сверкали от едва удерживаемого гнева. Тонкие губы Марио были поджаты в тонкую линию. Рисунки в виде фиолетовых широких линий под глазами потускнели на бледном лице. Черные вихры, что в обычные дни казались в беспорядке, сейчас олицетворяли полнейший хаос. Голден затравленно опустил глаза. В голову пришло неутешительное осознание. Миколя не была копией матери. Сейчас, словно сравнив их обеих, он с ужасом понял, на кого именно она была похожа. Золотые глаза, нос и губы Оливии лишь отвлекали внимание от самого главного. Встань она рядом с сейчас возвышающимся над ними мужчиной, всем сразу стало бы понятно, кем они приходятся друг другу. — Где она? Вопрос донёсся словно из толщи глубин и явно был адресован не ему. Спрингтрап, сидевший рядом с ним, едва заметно напрягся. — Ушла. Уже как час должна быть в первой. — Она не вернулась в пиццерию. В груди у Голдена что-то оборвалось.