Метис

Миколя привыкла слышать за окном шум дороги и множество голосов. Ей были привычны легкие переругивания соседей за стенкой или едва слышное тиканье настенных часов на кухне. Она с трудом могла находиться там, где напрочь отсутствовали любые звуки. Музыка в наушниках, переговоры Виктории и Алекса или игра на фортепиано в гостиной — все это ассоциировалось у нее с чем-то родным... чем-то от чего никогда не чувствовалось угрозы. Ведь шум гораздо безопаснее оглушающей тишины. У Винсента всегда было тихо. В квартире словно находился огромный вакуум, не позволяющий жизни извне проникнуть внутрь, полностью ограждая своего хозяина от всего мира. Но это была не та самая успокаивающая и нежная тишина, которая порой помогает собраться с мыслями и позволяет расслабиться. Слышать стук собственного сердца ощущалось еще страшнее, чем эта тишина, потому что с каждой секундой в этих стенах оно начинало биться все чаще и чаще. Миколя давно заметила, как на Винсента влияет его окружение. И она не имеет в виду всю эту чушь по поводу показушных экстравертов и интровертов. Афтон словно жил жизнь за двоих, менялся с такой скоростью, что она успевала только моргать и удивляться. Самое страшное в этом было то, что эти изменения были почти не заметны. Если специально не наблюдать. И Миколя наблюдала. Долгое время. С появлением Спрингтрапа она начала относительно понимать, что примерно здесь происходит. В голове же, словно подначивая, проносились воспоминания детских рисунков. Огромные роботы смотрели на нее с желтых листов бумаги, но она не ощущала привычного умиления, как обычно бывает, когда смотришь на подобное детское творчество. Возможно, если бы Голден тогда не прервал ее безобидную прогулку по пиццерии, до нее бы дошло быстрее. Это был страх. И фантомная боль, что разрасталась по всему телу, стоило только вновь взглянуть на эти рисунки. Это была не боль от удара или очередной сломанной кости. Нет. Кожу словно играючи разрезали ножом, заставляя раны гореть. Ощущения не из приятных, и Миколя не нравилось, что подобное происходит, стоит ей только взглянуть на предыдущие образы ее семьи. Аниматроники выбрались из железной брони и натянули на себя человеческую кожу. Смотрели на нее вполне живыми глазами и разговаривали с ней с помощью голосовых связок. Их существование было для нее настоящим чудом. И ей было совершенно все равно, каким образом они появились. Был важен лишь сам факт того, что они были рядом. Они дышали, чувствовали. От них исходило тепло. Настоящее, человеческое. И этого ей было вполне достаточно. Все изменилось прошлой ночью, когда Спрингтрап лишь своим существованием вызвал у нее кучу вопросов, ответы на которые она боялась узнать. Что-то внутри нее кричало о том, что не стоит. Она спокойно проживет и без очередной жуткой страшилки, которых, она уверена, в зданиях пиццерий скопилось достаточно. Но Винсент не давал и шанса обойти это все дальней дорогой. Миколя со смирением поняла, что этот странный тип за столь короткое время успел ее зацепить. Ее уже начинало волновать его состояние. Особенно сейчас. Мужчина вел себя на удивление тихо. Хотя, учитывая ситуацию, в которой они оказались, и наличие у Афтона явно альтруистических наклонностей, она ждала живого обсуждения и кучу не уместных, а порой даже и тупых шуток. Ни того ни другого не последовало. И ей оставалось лишь нервно отпивать из своей чашки уже давно остывший кофе и бессмысленно вглядываться в едва видимые очертания улицы, за плотно закрытыми темными шторами. Миколя соврет, если скажет, что в подобной темени ей было не уютно. Даже наоборот, с некоторых пор вместо яркого солнечного света она сменила предпочтения на мрачные углы и дружелюбные тени, что начинали появляться на периферии зрения все чаще и чаще. Не могла же она признаться, что, смотря на дневной Сан-Хосе, у нее начинается мигрень и болят глаза. Ночью спокойнее. Легкая прохлада дарила облегчение и покой, не говоря уже о вырывающихся наружу инстинктах, с которыми она могла ничего не бояться. С ними было легче. Гораздо проще ощущать пространство вокруг, ориентируясь по слуху и запаху, чем довериться слабому человеческому зрению по утрам. — Знаешь, — наконец разрушил тишину Винсент. — Это все похоже на очередную шутку нашей всевышней куклы из шкатулки. Ты же понимаешь, что от тебя просто избавились, как от ненужной вещи? Облокотившись о спинку дивана и в ожидании скрестив руки на груди, мужчина в растерянности посмотрел на девушку. Ситуация была ужасной и явно попахивала очередным скандалом, который он, несомненно, устроит в независимости от того, уедет в итоге Маер или нет. К счастью, Винсенту было все равно и на Голдена с его не понятной помешанностью Миколя, и на Марио, который явно решил, что общение со своим собственным ребенком не для него. О воспитании этого ребенка он вообще молчал. Не сказать, что Винсент любил детей, но если уж так сложилось, то почему хотя бы не попытаться сделать так, чтобы чадо было счастливо? Просто бросить на произвол судьбы в другой стране? Самый лучший вариант. Миколя же... ему было до ужаса жалко. Жизнь ее не пощадила. И если после приюта она была вполне счастлива с новой, нормальной, приобретенной семьей, то сейчас все грозилось развалиться словно карточный домик. И самое печальное, девушка даже не понимала, что сама, своими собственными руками, рушит все, чего так долго и усердно добивалась. Винсент правда не считал ее глупой. Миколя просто была... потерянной. Все приютские были и навсегда остаются потерянными. Они всегда будут чувствовать свою неполноценность. Чувство, будто чего-то не хватает, будет преследовать их всю жизнь. И ведь Миколя вполне могла бы стать тем самым, очень редким исключением. Винсент верил, что до появления здесь Стива она жила полноценную жизнь без непонятных поисков чего-то. А потом вновь появился Марио, который, особо ничего не делая, дал ей чертову надежду. И это бесило Винсента сильнее всего. Он видел и понимал Миколя. Но ему так хотелось, чтобы она наконец раскрыла глаза и поняла, что ее отец плевать на нее хотел. — Обстоятельства вынудили... На немного скомканный ответ Винсент лишь жалко усмехнулся. Что-то ему подсказывало, что девушка и сама уже не очень-то верит в лапшу, которую с любовью и заботой навешали ей на уши ее новоприобретенные родственнички. — Я бы очень хотел посмотреть на твое лицо, когда до тебя наконец дойдет, во что ты вляпалась. — Сдаешься? — с удивлением спросила девушка. Винсент лишь пожал плечами и мысленно дал себе затрещину. Но глубоко, где-то на подкорке мозга, уже дал себе обещание быть рядом, когда Миколя попытается вырвать себе вены и поймет, что ничего не получится. — Полная капитуляция. Миколя заметно расслабилась, видя вполне мирную улыбку на губах мужчины. Было приятно осознавать, что хоть в чем-то она победила. Правда, легкие уколы сомнения все еще давали о себе знать, уже не особо яростными попытками пытаясь доказать свою правоту. — Раз уж вопрос о моем отбытии решен... — Миколя с легкостью проигнорировала недовольное фырканье со стороны Афтона и продолжила: — То попробуй объяснить мне одну очень волнующую меня ситуацию. — Я весь во внимании, — с готовностью ответил Винсент. — Табу я уже давно нарушил. И, судя по тому, сколько я тебе уже растрепал, Марио давно оставил попытки меня наказывать за мой длинный язык. Прозвучавшая фраза звучала несколько нелепо и самоуверенно, учитывая то, что Миколя все еще помнила, как Винсент буквально сходил с ума от прошлого “наказания”. От мысли, что мужчина был готов пережить это еще раз лишь для того, чтобы утолить ее любопытство, очень грело душу. Чашка с кофе была аккуратно поставлена на маленький столик, что стоял между ними. Девушка спрятала руки в рукавах кофты, чтобы хоть чуть-чуть скрыть то, как сильно дрожат у нее пальцы. Разговор явно будет не из легких. — Каким образом у тебя появился брат-близнец с кроличьими ушами? Винсент не выглядел удивленным озвученным вопросом. Но сложно было сказать, ждал ли вообще он подобного разговора. Тяжелый вздох вырвался с немного побледневших губ. Рука устало прошлась по лицу, слегка промассировав переносицу. Мужчина явно собирался с мыслями. — Вот поэтому я терпеть не могу быть наставником. У Шмидта явно лучше получается, — то ли жаловался, то ли оттягивал время Афтон. — Майку относительно не повезло с ученицей. Наша первая ночь... была не самой лучшей. И мне немного совестно от того, что в этом отчасти виновата я сама. Миколя согласилась дать Винсенту передышку, вовремя подхватив и сменив тему. Майк был всяко лучшей темой разговора, чем секреты в строении организма аниматроников. Безусловно интересно, но у Винсента, только из-за одного упоминания, уже были готовы выпрыгнуть из головы шестеренки от столь сложного мыслительного процесса. И что-то Миколя подсказывало, что с первого, а то и со второго раза она не поймет. Благо у нее был еще один хороший источник информации. Правда, в голове у нее скоро явно произойдет легкий сбой из-за окружавших ее одинаковых лиц. Винсент же, явно не горевший желанием разговаривать о Шмидте, вполне красноречиво скривил лицо, из-за чего Миколя едва сумела сдержать ехидный гогот. Все же она была права, и эти двое не особо ладили. Хотя она бы удивилась, если бы все было наоборот. У обоих характер просто отвратный. Явно присутствовали нарциссические наклонности и просто огромное самомнение. Эти двое были похожи, и, видимо, именно это друг в друге их и бесило. — А в каком смысле “виновата ты сама”? Что у вас там вообще произошло? Девушка усмехнулась и очень хотела сказать: “Ад, самый настоящий”, но вовремя себя одернула. Она не могла признаться Афтону в том, что ночные игрища ей были по душе не из-за адреналина и жалости к аниматроникам. — Одно из Табу было нарушено. Случайно. Я много думала об этом, но все решилось само собой еще вчера. Знаешь, как по мне, я неплохо так смотрюсь с черными глазами. По крайней мере, Голден взгляд отвести точно не мог, — Миколя на секунду опешила, опознав в своем голосе довольство и гордость. — Ты сейчас хвастаешься своими глазами или тем, что от тебя Голден взгляд отвести не мог? — Винсент тут же захлопнул рот, быстро осознав, что его ехидство сейчас было ой как не кстати. Потому что Миколя залилась краской по самые уши и спрятала лицо в ладонях. — Маер, ты же знаешь, что я всегда поддержу тебя во всех твоих начинаниях, но абьюзивные отношения — это уже за гранью моего понимания. — Ничего подобного! — возмутилась девушка, активно завертев головой. Винсент улыбнулся, не очень-то веря. Лицо Миколя выдавало ее с головой. Медведь ей понравился. Даже несмотря на то, каким говнюком и подонком тот был. Вот только насколько сильно выросла эта симпатия и какого именно рода она была, мужчине еще предстояло выяснить. — Не считаю романтичным стокгольмский синдром. — Им тут и не пахнет, — нахмурила брови Миколя, и Винсент обеспокоенно начал вглядываться в ее лицо. Печаль отразилась в потухших на мгновение глазах, а сильная обида появилась в виде поджатых губ. — Что между вами двумя происходит? — спросил он, искренне интересуясь. Медведь действительно не особо был похож на любителя охоты. Но если вдруг такое и происходило, все заканчивалось слишком быстро, чтобы жертва успевала что-то понять. — Он просто лживый ублюдок, который... который слишком привык думать о том, что ему лучше, когда его все ненавидят. Идиот... какой же идиот... Зациклился на своем и просто не желает слушать, делая этим себе только хуже. — А может, у него просто нет другого выхода? Тебе стоит спросить у него, когда эта история наконец закончится, — предложил Афтон, но тут же вновь умолк, увидев, каким взглядом посмотрела на него Миколя. — В этой истории либо умру я, а он следом за мной, либо умрет он один. И поверь, я не хочу ни того ни другого. Но нам не оставляют выбора. — Ты о чем? — Спринг забрал его, — просипела девушка и скривилась, словно сам факт случившегося причиняет ей сильную боль. — Держит в подвале и явно позвал Марио. — Тогда тебе не о чем беспокоиться, — разумно предположил он. — Издеваешься? Мне устроили чертову проверку, в которой выяснилось, что я не хочу, чтобы он умер! — А я и не говорю, что он умрет. Если подключился Марио, значит, он будет делать все, что в его силах, чтобы Голден подлечил себе мозги. Потому что эта дрянная кукла трясется над каждым членом своей семьи так, словно все они созданы из хрусталя. “Чертова ирония. Потому что на свою дочь он положил огромный хер,” — подумал Винсент, но вслух он этого ей никогда не скажет.