Свет и тьма

На первый взгляд, Майки — свет. И в жизни у него всё просто — есть чёрное, а есть белое. Что чёрное — плохо, что белое — хорошо. И мыслит он спокойно и легко. А Дракен, на первый взгляд, — тьма. Серьёзный, без тени улыбки на лице. Но всё не так, совсем не так. Всё наоборот. Неизменно только то, что они оба — тьма и свет. Кен Рюгуджи, или Кенчик, просто Кенчик — сердце Майки, его здравый, чтоб его, смысл, его совесть, справедливость. Постоянное напоминание о человечности, его включатель. Если с Кенчиком что-нибудь случится — у Майки сорвёт крышу, по головам пойдёт ради него и вопреки ему. Если вдруг Кенчик исчезнет, пропадёт из жизни Майки — он отключится от живого, человеческого. Некому будет напомнить, что он ведёт себя неправильно. Поэтому Дракен должен быть рядом обязательно. Не может быть по-другому. Не должно быть по-другому. Как без Дракена? Загнётся Майки без него. И других загнёт вокруг. Не будет он хорошим лидером. Не сможет, не вывезет. Очерствеет. И из лидера превратится в диктатора. Кто отведёт натянуто-спокойного Майки в сторону, подберёт нужные слова и успокоит? Кто заставит взвесить «за» и «против»? Кто поможет даже тогда, когда одна чаша перевесит другую? Кто не побоится Майки? Дракен. Кенчик. Только он. Кенчик это «вот здесь, здесь и здесь ты проебался». Или «сейчас ты ведёшь себя, как уёбок натуральный». Кенчик всегда будет рядом, чтобы сказать, где ты оплошал, Майки. — Нет, мне без тебя нельзя, — тихо выдыхает Майки. Хочется добавить: пожалей других. Я же не ради себя, а для других. Представляешь, как им будет хреново, случись с тобой что? Может быть, я сдержусь раз-другой, лицо твоё вспомню, голос услышу, а потом всё равно… исчезну. Стану таким, какой есть. Ужасным человеком. Жестоким. Я не хочу таким быть. Помоги мне не быть таким. Пожалуйста. Майки, правда, честно, растерян. Растерян и потерян. Как никогда раньше. Не бывало у него такого. Чтобы так. До дрожи сердца, до ледяных конечностей, до сдавленного дыхания. А дышать больно. Страшно. Только бы не разрушить ничего. Момент этот. Штуку эту, показывающую, что он, Дракен, в норме. Майки в душе не ебёт, что это за хреновина и как она называется, но из фильмов дурацких, которые и с Кенчиком, и Эмой смотрел, хорошо помнит, что зелёная линия на нём может выровняться, что звук может по палате растянуться. Долгий, оглушительный. Майки сидит, как на мине. Боится. Будто вот-вот разгладится линия. Из-за стеклянного взгляда она перед глазами размытая совсем, неровная. Он отводит взгляд на Кенчика, на лицо его, маской накрытое. Дышит. Всё ещё дышит. Доктор сказал, что он поправится. Хорошо с ним всё будет. Выживет. Но Майки расслабиться всё равно не может. Это слово, это понятие вообще для него смысла сейчас не имеет. Нет его. Смотрит на колени свои перепачканные, на предплечья, только ладони белые, чистые. Поэтому он осторожно накрывает одной из них вытянутую руку Дракена. Кладёт сверху, не давит. Боится. Просто накрывает, чтобы почувствовать — тёплый. Живой, значит. Движущейся грудной клетки ему мало, чтобы верить. И слов доктора мало. И груды равномерно пищащего металла у койки. Вот бы ещё глаза открыл. Горло прочистил, заговорил. Улыбнулся хотя бы скомканно. Другие признаки жизни подал бы. Он знает: если всё обойдётся, значит, вернётся на круги своя. И пойдёт Дракен дальше кулаками махать. И Майки туда же, вместе с ним. И будет это происходить по кругу до тех пор, пока кто-нибудь всё-таки окончательно не влипнет. Не сдохнет от ножевого прямо на месте, не дождавшись скорой помощи. Или в моменте сдохнет — пулю в лоб получит. Майки знает — доиграются они рано или поздно. Случится это. Никуда не деться. Майки предвидит своё (и Дракена) нерадужное будущее, это легко. У таких, как они, в жизни всё по накатанной. Такие, как они, от болезни или старости не умирают. Они именно сдыхают. Где-нибудь на задворках. Не повидав ни ласки, ни любви, ни нежности. Ничего не повидав. С такими, как они, детьми улицы, давно всё понятно. Таких добивают подобные им. У Майки в голове каша. Думать не хочется, вспоминать не хочется. Но думается и вспоминается. И плач, и крики, и дождь. И набат в башке, пока вне черепной коробки — гул машин, рассекаемый байком; ветер, бьющий по лицу; размытые огни города. Подступающая тошнота к горлу, давление в висках. Взгляды, направленные на него. Глаза смотрят на него. И ждут. Ждут его слов, его решения. Его команды. Что нам делать, Майки?.. А Майки сам не знает. Майки сам хочет узнать. Ведь Майки всего пятнадцать. Он сам ребёнок. И он не знает, правда, не знает, что нужно делать, когда твой самый (втайне) дорогой человек попадает под нож, кровью истекает. Но глазам этим всё равно. Они с надеждой смотрят, ждут. Ношу возлагают. И Майки её принимает. Как должное. Майки всего пятнадцать, но он лидер. Он должен. Должен им всем. И тебе, Дракен, должен. За всё. Майки чувствует ладонью тепло. И тоже боится, что Эма ворвётся, отнимет момент. Дракена заберёт. В слёзы пустится и будет трястись над ним. Майки любит Эму, правда. Но думает: пожалуйста, хотя бы сейчас не забирай, не трогай, отдай, оставь его мне. Думает: я так старался. Думает: после всего… моя очередь, он мой. Ему очень хочется положить голову на Дракена, почувствовать дыхание. Но нельзя. К сожалению, нет. И всё же глаза слипаются, устал он жутко. Поэтому Майки осторожно наклоняет голову, в колени чужие лбом упирается. Прерывисто выдыхает, тоже осторожно. И веки прикрывает. Говорит: — Спасибо, что жив. Спасибо тебе большое, Кенчик.