Свет и тьма

У Дракена к семье Сано — особое отношение. Семья Сано ощущается как дом. Утро Дракена начинается не с открытых глаз, тупого пробуждения или банального завтрака. Утро Дракена начинается в тот момент, когда он ступает на залитую утренним солнцем кухню в доме Сано, где непричёсанный Майки сонно жуёт еду, Эма стоит у плиты и предлагает чай, Доджё читает газету. Здесь ему улыбнутся, укажут на свободный стул за столом — слишком большим для такой маленькой семьи. Можно сказать, несостоявшейся. Важные элементы из неё повыпадали — отец, мать, Шиничиро. Последний особенно важный. Утро Дракена начинается с гаража Майки, обустроенного под комнату; с расчёски и резинки, с помощью которых Дракен укладывает волосы Майки. — Может, сбрить? — говорит как-то Майки о волосах, дожёвывая тайяки, оставленный для него Эмой. Дракен сжимает губы, качает головой. Отвечает: — Не трогай. У тебя ахуенные густые волосы. — Эма тоже, — вздыхает, будто устал, хотя только проснулся, — так говорит. Но мне в падлу их собирать. И расчёсывать. И мыть. — Ты этого и не делаешь, — усмехается Дракен. — Ну хорошо, — сдаётся Майки и исправляется: — Тебе в падлу, наверное. — Мне нет, — звучит мягче, чем стоило бы. Дракен себя за это отчитывает. Серьёзно ругает. Но мысленно. — Вот как, — звучит бесцветно. Не понятно, как это расценивать, как на это смотреть, с чем оно подано и с чем этим давиться. — Ты свои тогда чего сбрил, а, Кенчик? Раз тебе не в падлу. — Ты дебич? У меня татушка, — ворчит Дракен, расчёсывая и так идеально уже распутанные волосы. Просто так. Просто чтобы трогать. Чтобы прикасаться. Чтобы перебирать. Чтобы наслаждаться, чего уж там. — А, — коротко отзывается Майки. Говорить больше ничего не решается, не хочется. Ему нравится, когда кто-то (хорошо, очень хорошо, если это, когда это Дракен) возится с его волосами. Это в самом деле приятно. Так что оно стоит того. Стоит того, чтобы Дракен приходил сюда каждое утро и разбирался с его патлами. Чтобы пальцы его на голове чувстовать. И чтобы ходить остаток дня (а это целый день) и помнить прикосновения. А Дракен готов тратить себя каждое утро (и не только утро) на Майки, прикосновения свои отдавать, обожание своё, преданность свою. Всего себя. Как будто он всё искал, искал, искал и вот нашёл — того, за кем хочется следовать, идти. К кому хочется прислушиваться. С кем можно бок о бок стоять. Кому можно свои чувства ненужные отдать без остатка. Сердце своё разбитое, перештопаное не отдать, не вручить — подбросить. Страшно, что Майки они — чувства, сердце — не сдались. У Майки — сестра, дедушка. У Майки — семья. Какая-никакая, а семья. А Дракен что?.. Впишется он сюда? В картину эту? Поэтому Дракен просто следует. Преданно, верно, безоговорочно. Помогает. Остаётся рядом. Заботу свою отдаёт. И не только Майки. У Дракена к семье Сано — особое отношение. Дракен относится к Эме, как к сестре Майки, как к сестре лучшего друга (ему хотелось бы исправить на «передруга», но слишком много «но»). Как и должен относиться. Тоже помогает ей, тоже заботится о ней. Как может, как умеет. Как человеческое ему подсказывает. Только вот Эме четырнадцать, Эма росла без родителей. И Эма девчонка. И любое хорошее к ней отношение воспринимается нею как любовь. Эма всё не так интерпретирует. И Майки, кажется, тоже вместе с ней. Дракен бы даже оспорить не смог — хорошо звучит: лучший друг Майки, Кен Рюгуджи, а по совместительству и его заместитель, встречается с его сестрой и имеет все шансы в будущем стать его зятем. Очень много желаемого «его». Но дурацкий контекст всё портит. Хотелось бы просто — Кен Рюгуджи его. Точка. Без друга, без заместителя, без «зятя». Но пока и так неплохо. Точнее — очень даже хорошо. Ведь и этого много для такого, как он, ничего не имеющего. Для такого, как он, даже эти крохи, брошенная милостыня — целое богатство. Всё-таки сюда хочется возвращаться. Семья Сано ощущается как дом, которого у Дракена никогда не было.