Свет и тьма

Я распрощаюсь с тобой на рассвете, запечатлев поцелуй в лунном свете, распахну руки, раскрою объятия, чтобы тело твоё на лету подхватить. Мрак, темнота застелят глаза пеленой, забуду всё то, что было между тобой и мной; лишиться тебя не боюсь я рискнуть, и в бесчеловечности с головой утонуть. В глазах твоих загнанный, отчаянный зверь, дрожит и скулит от пережитых потерь, спасибо тебе за верную дружбу, ты сослужил мне лучшую службу. Умирающий вздох с твоих уст ускользнёт, прожитые дни нам никто не вернёт, вместе с тобой и душа моя, и свет мой, исчезнут вслед за уходящей луной.

Первым, что он слышит, когда просыпается, это знакомый щелчок. Так звучит пистолет. После только выстрел: шаг вправо шаг влево — и дыра в груди. С этим звуком Дракен уже знаком некоторое время. Он раздавался под его пальцами уже несколько раз. И все как один кошмарный. Свастоны прогнили до сердцевины. И имя ей — Манджиро Сано. Когда Дракен слышит этот звук, он не пугается. Чувство в нём больше напоминает оправдавшееся ожидание, чем испуг, страх. Наверное, потому что он знал, что это случится. Не ждал, но знал. И предчувствие это росло с каждой новой смертью — Мицуи, Хаккая, Чифую. Это был лишь вопрос времени, когда Майки доберётся и до него. И зная это, всё, что делал Дракен — смиренно ждал, продолжал пачкать руки — выполнял привычную для себя роль. Когда Дракен слышит этот звук, он присаживается на футоне и не старается прикрыть полуголое тело в холодной комнате, смотрит в сторону открытого окна, подле которого сидит Майки со стволом в вытянутой руке и целится в него, Дракена. Он вздыхает. Неудачно шутит: — Тебе так не понравилось ночью? — и это так неуместно, так глупо. Совсем ведь не до шуток. Он в пизде. Они оба в пизде. И если Дракен ещё ладно, сдохнет и избавится от жизни собачьей, то Майки в этом дерьме ещё купаться. Дракен всё ещё думает о Майки, когда надо бы о себе. Так у них положено ещё с тех незлопамятных, далёких времён, когда Тосва только разрасталась и были живы все, кто им дорог. Почти никого не осталось — только они друг у друга. Они и ствол. Майки улыбается на его слова. Дракен качает головой. Абсурд. Берёт джинсы небрежно брошенные вчера вечером возле футона и вынимает из кармана помятую пачку сигарет, зажигалку. Говорят, даже перед казнью осуждённым дают закурить. И Дракен тоже закуривает. Хотелось бы хотя бы знать, за что он осуждён. Может быть, за преданность свою, за привязанность? Может, за память свою, не лишённую начала Тосвы, её первоначальной идеи? — Это из-за Ханагаки? Из-за того, что я тогда сказал вместе с Мицуей? Майки поджимает губы. Говорит: — В том числе, — ему будто лень отвечать. Расщедриться на слова не в состоянии. Не заслужил ты, Дракен, и нормального объяснения. Никогда ещё сигарета не была такой не горчящей, такой безвкусной в сравнении с происходящим, со стволом, направленным в голову рукой Майки. Горечь сигареты пустяк. И горло она так не дерёт, и лёгкие так не сдавливает. — И чё во сне тогда не ёбнул? Хорошая же возможность была. — У меня есть яйца. — Не хочешь совсем в себе разочаровываться? Понимаю, — он облизывает губы и тушит сигарету о дно пепельницы возле футона. И двигается так спокойно, будто не на мушке. Только руки трясутся ни то от злости, ни то обиды, а, может, и от страха. Всё же умирать страшно. Особенно от рук, которые с обожанием сминал в своих и целовал; от рук, обладателю которых безоговорочно принадлежишь. Всё же страшно, очень страшно так и быть на его стороне. — А дальше что? Кто следующий? — Может быть, никто, — он отрывает задницу от пола, перекладывает ствол в другую руку, рукояткой в сторону Дракена, и тому это совершенно, точно, определенно не нравится даже больше, чем когда та лежала в ладони у Майки. Он подходит ближе, смотрит сверху вниз, доверительно протягивает пистолет, а Дракен выдыхает, сильно хмурится. — Чё за хуйня, Майки? — Очевидно же, — резко улыбается тот: он всегда умел улыбаться, у него это всегда хорошо получалось; можно было бы поверить в его беспечность, — даю тебе возможность убить меня первым. Благородно предотвратить последующие смерти. Дракен качает головой, смотрит прямо в глаза. Что с ним не так? — Ты дебич? — Не убьёшь, да? — и улыбка пропадает, когда он добавляет: — Иногда ты жалок. Дракена давно трясёт. И он срывается. Дракен подрывается с футона. Не думает, бьёт по лицу, врезается кулаком в скулу. Потом в челюсть. Толкает, валит на пол, пока не слышит, как ударяется об пол металлический ствол. Хватает за ворот рубашки и тянет на себя, тяжело дышит. — Ты заебал с этой хуетой. Думаешь, я тупой?! Пытаешься заставить тебя ненавидеть? — он встрясывает Майки, пытается заставить взглянуть на него, но тот упрямо прячет лицо за волосами и даже не старается избавиться от чужой хватки. А ведь мог бы. Дракен хорошо знает, что мог бы. — Для кого ты это делаешь? Для себя? Тебе так легче своих друзей один за другим в могилу класть?.. Сраный эгоист — вот ты кто, понял?! Он уставший и взбешённый. Так ещё и Майки, блядский трус, ничего не делает, даёт себя таскать, как куклу. И голову не поднимает. — Или для остальных? Чтобы так хуёво не было, когда ты стрелять будешь, а? Ответь уже, блять, потому что я нихуя не понимаю, что у тебя в голове творится. Правда, скажи. Пожалуйста. Дракен смотрит на красную скулу и разбитую у Майки губу. Ненавидит себя, потому что даже при таком раскладе хочется извиниться и раны родные зализать, боль разделить. Потому что даже при таком раскладе хочется Майки в шею уткнуться и извиниться, как будто это он сам его предал. Дракен думает, что сдохнуть — не самый худший вариант. Он теряется, разбивается и не клеится вновь, когда ладони Майки ложатся поверх его рук, сжимающих ткань воротника, когда пальцы обвивают запястья, а глаза, наконец, смотрят на него — и, оказывается, это совсем не то, чего Дракен хотел. — Я так устал, Кенчик, — с навёрнутыми слезами, — больше не могу, — и дрожью в голосе. Больно Майки — больно Дракену. Дракен мягко опускает голову Майки на пол, утыкается своим лбом в его и прикрывает глаза. Ослабляет хватку. И решение такое простое, кажется ему. — Тогда остановись. Я не отвернусь от тебя. Я всё ещё на твоей стороне. Он слышит, как под ним шмыгают носом. — Ты не понимаешь, Кенчик. Он чувствует, как одна рука Майки ложится на его затылок. — Так объсни мне. Скажи, что нужно делать, и я сделаю. Он ведёт руками к лицу Майки, растирает влагу на щеках того и сжимает челюсти, потому что в грудь опять упирается дуло. Осторожно встречается с ним взглядом. У Майки глаза всё те же. Но внутренности другие совершенно — они хотят от светлого, человеческого избавиться, не чувствовать больше тяжести совести, эмпатии и справедливости. Если Майки — сердце Свастонов, то Дракен — сердце Майки. Именно поэтому его нужно убрать. — Мне больше не нужно твоё сердце. Внезапно становится очень больно и пусто, будто что-то за рёбрами разрывается. Держаться на коленях над телом Майки трудно, и тот давит на лопатки, опуская ладонями ближе к себе. Из груди Майки рвётся дрожащее дыхание. Когда-то он боялся, что Дракен сдохнет от ножевого, а спустя двенадцать лет — убивает его сам. Майки чувствует приятную тяжесть его обмякающего тела на себе. И всё живое, человеческое покидает его. Кенчик покидает его.