Свет и тьма

— Ты прав. Это моя вина. — Нет, я… Блять, — Дракен выдыхает, — я был не в себе. Ты не виноват. Не виноват, Майки, — он запускает ладонь в спутанные на затылке волосы, — слышишь? Нет, не слышит. У Майки в голове набатом вина. Крик Дракена между ударами по лицу, по телу. И где-то очень далеко — остывшая Эма на спине и её слабый голос. Майки не слышит. Не верит. Потому что он виноват. Потому что он, блять, обещал защищать. Потому что вокруг него люди мрут, как мухи. С ним что-то не так — это его вина. Всё дело в нём. Дыра в груди — его вина. Дракен видит отстранённый взгляд, упершийся в плинтус. Грудную клетку сдавливает тревогой безвыходной. Зовёт: — Эй. Эй, Майки, приём, — жмёт на затылок, но Майки его не замечает. Поэтому он сжимает челюсти и беспомощно прижимается лбом к его еле тёплому виску. Как? Как ему выбить теперь это из его головы? Как вернуться в прошлое и не наговорить всех этих слов? Как вернуться и успокоить его уже тогда? А лучше всего — как вернуться и спасти Эму? Ладно, хер с ним самим, Дракеном, ему не привыкать. У него родного и действительно близкого сердцу не так уж много, но когда это близкое, Майки, страдает — ему невыносимо тяжко от безумного желания всё исправить, чтобы больно не было, чтобы лицо это ровное снова улыбнулось. А улыбка всё меньше напоминает детскую беспечность, всё больше — выцветшую маску. И смерти Эмы она не переживёт. Дракен прикрывает веки в порыве ненависти к себе. За язык длинный. За эмоции. — Майки, пожалуйста… — он не знает, что сказать, поэтому выходит из глотки только это. Сипло и отчаянно. — Прости. Я не хотел. Майки понимает: Дракен и правда не хотел ранить его жестокой правдой. — Я знаю. — Нет, не знаешь. Это просто слова. Прошу тебя, Майки, — он прижимается губами к его виску и так застывает. Носом в волосы утыкается. Приростает к нему. Вдруг выйдет вобрать в себя то, что плещется у Майки в глазах — чёрное-чёрное, напуганное и разбитое. Вдруг выйдет слиться. Вдруг выйдет избавиться и от собственной боли. — Я не должен был оставлять её с Ханагаки, Кен. Кен — так Майки его называет только в особенных случаях. В серьёзных. Когда всё плохо, когда груз вытесняет лёгкость, когда всё вокруг стремительно разрушается и не клеится обратно и ему, им остаётся только залатывать раны друг другу наедине. — Ты не знал, что так получится, — твёрдо говорит. — Прекрати, — почти озлобленно, почти раздражённо — на себя. Он тут же выдыхает, силясь унять дрожь в конечностях. Потому что так надо, жизненно важно привести себя в чувства для Майки. Дракен выпускает его из рук, оставляет самого только для того, чтобы дать выдохнуть и себе, и ему. Делает имбирный чай, вслушивается в звук идущей стрелки часов. Режет лимонный хлеб ломтиками, хотя Майки наверняка откажется есть. Он вообще ест не больше и чаще, чем необходимо для того, чтобы поддерживать в себе силы на жизнь, которая последние два дня напоминает медленное разложение по частям. По воспоминаниям, по ошибкам. Дракен заходит и к Доджё, приглядывает и за ним, ведь у него остался теперь только Майки, но тот недоступен. Вне зоны действия сети, оторван от мира и от возможности нормально жить. Поэтому старику тоже необходима поддержка и, может быть, помощь. Но он отказывается. Не роняет слёз и только хмурится, выглядывает из-за густых бровей, говорит идти к Майки и просит уговорить его поесть хотя бы немного. И Дракен возвращается к Майки с подносом в руках, тихо ставит на пол, возле софы, включает настольную лампу. А затем смиренно опускается в ноги Майки. Как полагается лучшим друзьям, как полагается заместителям командиров. Как полагается всем Дракенам, с тайным, слепым обожанием следующим за Майки. А он сидит, опустив голову, спрятав расквашенное кулаками Дракена лицо. — Прости, я не должен был, — если бы в этом была потребность, Дракен дал бы избить себя до полусмерти, может, и до самой смерти в отместку, но Майки сейчас это заботит меньше всего, только у Дракена душа не на месте от разбитой губы, рассеченной брови и налитой иссиня-красной скулы. Он бы и сам себя избил до полусмерти, может, и до самой смерти. — Заслужил, — коротко отзывается Майки. — Не парься, Кенчик, — и ни тени улыбки, которую Дракен с упорством безумца пытается выловить на его лице. И как бы ни старался — не выходит. Дракен открывает рот. Потому что очень надо напомнить, вдолбить в голову Майки, что нет, ничего он не заслужил из того, что пережил. Он заслужил мир, а тот его нет. Дракен закрывает рот. Потому что это бесполезно. Сейчас это не поможет. Может быть, потом. Может, со временем получится убедить его. А пока… Дракен выдыхает, опускает голову на колени Майки перед собой, прикрывает глаза. И чувствует, как его рука неспешно касается волос, гладит по голове так приятно, так мурашечно, что у Дракена знакомо щемит в груди — как обычно, от прикосновений Майки. Он справится, он обязательно справится. Тяжело, мучительно, не безследно. Также как справился со смертью Шиничиро. Дракену остаётся только отбивать ритм вместе с майкиным сердцем.