Ямщик

Тогда была зима 1867 года. Холодная, суровая русская зима, какой иностранец никогда бы не пожелал. Ночи были настолько темные, что перед собственным носом становилось мало что видно, да и днем, когда солнце красовалось на своем пике, отражения лучей в бархатном девственном снегу бесстыдно слепили глаза. Такого жгучего мороза я еще не помнил, однако мне еще повезло, что погода была безветренной. По службе меня отправили доставить важное письмо в другой город. Ехать туда было долго, наверно, дня два иль три, в зависимости, сколько мне хотелось отдохнуть в ночь. Я оделся, как требовали обстоятельства, укутавшись в несколько слоев, взял немного еды в дорогу, собрал сумку с бумагами и, наконец, седлал коня. Время выпало на минут двадцать полудня. Как сейчас помню: сказал своему товарищу «До скорой встречи» и медленно двинулся в сторону леса (так путь делался короче, а там и до следующей станции было недалеко). Дорога в лесу уже давно была протоптана. Где-то виднелись следы от повозки, которая на днях минула наш ям, где-то, чуть подальше от крепкого подтаявшего снега был виден звериный шаг. Могу похвастаться, что не раз видел, как косуля бесстыдно крутилась около пути, а как видовала меня, так сразу исчезала меж стволов крепкой березы или ели. За свою жизнь я видел достаточно прелестей, однако ни волка, ни медведя, к счастью, встречать не удавалось. Так и сейчас, уверенный, что и эта поездка окажется спокойной, я мычал себе под нос что-то из народного репертуара, какому еще давно меня научили за рюмкой водки. Вот уже и дело близилось к ночи, а я все шагал и шагал, казалось, в бесконечную белую даль. Пейзажи так и не хотели меняться, да и надо ли это было? Сейчас должен был случиться поворот направо, а за ним и открыться вид на горящие фонари, которые, кстати, появились по настоянию ямщиков и лишь лет так 5 назад. На ухо все напевал оркестр тяжелых вздохов кобылы и хруст снега, разбавляющий мою тяжелую думу. И лишь он не давал мне забеспокоиться после того, как я понял, что и сворачивать мне было некуда. Я осмотрелся. Неужели я не так рассчитал время или замедлил по пути, ведь раньше к закату я уже отогревался у камина, попивая горячий чай и готовясь к новому дню. Вот так задача… Решив не возвращаться назад, чтоб проверить, не пропустил ли поворота в своих раздумьях, я начал подгонять Бурую. Так, даже если мы и замедлили, или вовсе сбились с пути, рано или поздно должны были куда-то выйти. Терялся я, кстати, за свою жизнь раза так три. Из них только два по работе, однако, быстро находился. В такие моменты опыт мне тихо шептал, что и паниковать смысла не было, а с холодным спокойствием могло прийти и решение проблемы. Солнце, как назло, окончательно скрылось за горизонтом, погружая во мрак весь лес. Глаза со временем уже привыкали, однако с чем черт не шутит: пару раз я замечал краем пятна, бегающие за деревьями. То они были бесформенные, то наоборот, можно было разглядеть черты дикого зверя. «Ерунда!» — думал я, убирая из головы дурную мысль, что неподалеку за мной решил кто-то поохотиться. Вот уже вдали виднелся тусклый огонек, с расстоянием становившийся все ярче и ярче, а душу мою отпускала тревога. Я уже фантазировал, как сажусь на кресло, укрывая замерзшие ноги пледом и грею руки о замызганную временем кружку, на которой уже давно въелся оттенок черного чая, который я никак не мог допить и благополучно забывал на столе. Мне уже хотелось расслабить больную спину, расправившись на постели и отдохнуть, но все мечты рухнули, как только я подошел ближе и присмотрелся. То не были станционные фонари, зажигающиеся вручную каждый вечер, и не было того яма, что так меня ждал. Я все еще находился в лесу, в бескрайней пучине мрака, прерывающейся лишь на мелкой поляне. По деревьям скакали высокие небрежные тени. То они были бесформенные, то напоминали животных: я видел, как скачет и лиса, и заяц и волк, было даже что-то похожее на косулю и белку. Решившись подойти ближе, я спрыгнул с лошади, прижимая к груди сумку с письмами, медленно, и также боязно, двинулся навстречу. И с каждым моим шагом те существа становились все громче, издавая воющую песнь, и тени их кружились в резвом вихре, перепрыгивая с дерева на дерево, и лишь подойдя к самой поляне, я смог разглядеть то, что на самом-то деле происходило. И страху моего, и изумлению, в тот момент, не было предела. Я стоял, открыв рот, прижимая руки к стволу сухого дерева, и наблюдал картину: вокруг большого костра кучка бесов кружила в хороводе. Кривые тела их поросли шерстью, копыта оставляли на талом снегу тяжелые отпечатки, а лица их трудно было назвать лицом. Большие красные глаза, что нельзя было с чем-то сравнить, поросячьи уши, виднеющиеся через грязную копну спутанной гривы, козлиные рога, безобразный нос, горб, острые когти, которыми они цепляли друг друга. Еще никогда я не видывал таких чудес, да что тут, даже и не слыхал. И тут рука моя скользнула от веса, издав громкий звук. Разом головы их повернулись в мою сторону, и танцу пришел конец. Трое опустились на передние конечности, еще один вытянулся во весь свой, наверно, метровый рост, что-то вынюхивая. Так минуло с минуту. Огонь начинал медленно потухать, а с ним в дровах начал виднеться увесистый кусок сочного подгоревшего лишь снаружи мяса. Лапы их опустились прямо в огонь, резво разрывая когтями тушу на куски, стараясь получить самое лучшее, а как только он им угождал, так бросались в бега. И в момент этот меня одолел голод. Что мне было дело до холодной пищи, что ждала меня в сумке, когда там, в теплом костре, рядом с которым можно было погреться, находились свежие, еще не остывшие, остатки, которые не успели схватить. Как только поляна проводила последнего, я голодно ринулся к еде, упав на колени, жадно отмахивал огонь, пытаясь достать то, чего так страстно желал желудок. Лишь спустя несколько неудачных попыток обжечь руку, я додумался отыскать палку. Мясо то оказалось обманчивым, сухим и ни капли не вкусным, однако моей ошибкой было рассчитывать на настоящее пиршество. Совсем позабыв о времени и моем желании выбираться из лесу, я уже пригрелся у костра, наблюдая, как тот медленно тухнет. И голову мою опять одолела мысль: и что же это было? Не могло же мне причудиться это все, да и как может причудиться то, послевкусие которого я все еще ощущаю? Расскажи я об этом мужикам и то засмеют, не поверят ни единому слову. Да что тут говорить, я бы и сам не поверил, да ткнул пальцем в лжеца. Собравшись с новыми силами, я возвращался к своей кобыле, однако каково было мое полное разочарование, каков был ужас, схвативший мои внутренности, когда я не сумел отыскать Бурую. Ее не было на месте, где я ее оставил, она никак не отзывалась на мой громкий голос, а я все продолжал плутать по заснеженной тропе в поисках этой негодницы, оставившей меня одного. Ноги мои уже давно утомились, однако и останавливаться я не желал, ведь встану — замерзну. И так уже теплые валенки перестали спасать, а ноги сковывал холод. Я потерял счет времени, не понимая, какой был час и скоро ли ожидался рассвет. Глаза мои давно привыкли к ночи, а усталость прибивала колени к земле. Тревожные скрипы снега тянулись следом за мной, а я все продолжал повторять то тихо, то громко лишь одну фразу: « Где же ты, Бурая, красавица моя?» И я уж множество раз жалел, что пошел на службу ямщика, и множество раз проклинал начальника, что ссылал меня в другой город через лес, и сил моих идти больше не было. К рассвету я вышел в поля. То были неизведанные никем пути, каких я раньше не видывал, сколько б раз не ходил по этому лесу. Наверно, я за ночь прошел слишком много и вовсе пропал в глубине чащи леса, однако надежды, что я еще мог найти верный путь, не оставляли меня. Я брел все дальше по глубоким сугробам, съедающим мои ноги до колен и все мечтал, как наконец смогу отогреться, однако нос мой в момент уловил неприятный теплый запах. Стоило мне пройти дальше, запах становился более явным, словно тушу зверя сварили в кипятке. Чутье бывшего повара, ныне почтальона, меня не подвело, но и ликовать о чудесном совпадении я не желал. Одна беда за другой настигали меня всю дорогу, и злости моей не было предела. Перед моими ногами, на сухой траве, что когда-то скрывалась под слоем чистейшего мягкого снега, теперь лежала огроменная туша моей любимой кобылы. Уже думая, что это мне чудится от сильной усталости, и начал тыкать сваренный живот носком валенка, убеждаясь еще больше во всем безумии каждого своего шага. Несло от еще горячей туши невыносимой вонью, а пар все сочился и сочился с ее мускулистого упитанного тела. Пустые стеклянные глаза все смотрели куда-то в небытие, и так обидно делалось мне за это приключение, что слеза быстро сползла по моей заросшей бородой щеке. Вдали, кажется, на другом конце поля, где продолжался бескрайний лес, я заметил человека. «Наконец!» — быстро пронеслось в моей голове, и я ринулся навстречу к незнакомцу. Силы мои уже были на пределе, ноги запинались в траве, прижатой сугробами, а я все шел и шел к темной фигуре, что сворачивалась на земле вдвое. И подойдя ближе, я впервые был до безумия рад увидеть живого, похожего на себя, человека. Он стоял на коленях, в странной позе, прижимая к протоптанной, наверно, им же тропе маленькую деревянную шкатулку, пытаясь заглянуть в ключную щель. Я быстро отозвал его, он также быстро отозвался, представившись мне Филькой, одарил широкой улыбкой. Он оказался мне почти ровесником, узнав, что в лесу я плутаю не первый час, позвал к себе в хижину отогреться. С радостью согласившись, мы побрели дальше по тропе. Жил он в довольно маленьком доме, где кроме одной комнаты, в которой стоял и стол, и кровать, и печь, не было ничего, да и ему не надо было другого. Питался он живностию которую сам и ловил, пил, обычно, очищенную воду из ручья, беседы вел с людьми, что находили его скромное жилище, книг не читал и по речи своей был безграмотен. Он посадил меня на кровать, вручив плед, подкинул в печь дров и завел беседу о том кто я таков и почему именно оказался в этих местах. Я с большой радостью и облегчением рассказывал все в малейших деталях, пока он согласно кивал, сидя напротив меня на стуле. Как речь наша зашла о моей работе, я тут же вспомнил, что в сумке моей были письма. И внезапное желание мое узнать о том, какое именно важное известие заставило так отстрадать меня. Я тут же полез за бумагами. Какое было мое удивление, когда взяв ледяной конверт в руки, я прочел имя моей любимейшей жены, что еще с месяц отправлялась на заработки в соседнее село, где желала работать кухаркой. Недолго думая руки мои разорвали бумаги, доставая письмо, и глаза уже изучали написанное. Ничего ведь страшное не могло случиться? Я бы и сам сумел передать лично ей те слова, однако как только взгляд мой опустился на середину страницы, я ужаснулся. Крупным разборчивым почерком, чуть отрывистыми линиями, однако предельно понятными, вырисовывалось большое предложение: «Пономарев Иван Васильевич (так меня именовали еще при рождении) скончался 21 декабря от сильного холоду в лесу, заблудившись по пути до города. Дата: 22 декабря 1867 год.»