Грифоны

Анастасия рухнула на колено. Тяжёлый, неудобный, будто бы созданный для мук, доспех сковал ее не хуже инквизиторских цепей. Меч, казавшийся не слишком-то легче лат, с печальным звоном отлетел в угол комнаты. Другой клинок неторопливо опустился на плечо девушки. - Я не держала меча в руках тридцать лет, Анастасия. Тридцать лет. И ты все равно не можешь отразить ни единого моего удара. Вставай. Анастасия, пошатнувшись, поднялась. В голове ее пронеслась горькая усмешка. Ей стоило бы поблагодарить Антона. Не пронзи брат ее сердце, ее щеки сгорели бы от жара прилившей крови. Неловко она наклонилась и подняла меч. Светлана часто повторяла, что если Анастасия будет так часто ронять оружие, клинок не выдержит и разобьётся, дабы не подвергаться такому надругательству. Как ни стыдно было это признать, тетушка была права здесь, как и кругом. Анастасия с гораздо большим удовольствием бы вышивала, рисовала или играла на своей арфе. Но арфу сожгли инквизиторы, мертвые глаза не понимали больше красоты картин, а разбитые, срощенные и вновь разбитые пальцы не могли не то что шить, но даже застёгивать пуговицы. Сгорая от стыда, Анастасия, как маленькая девочка, жалобно просила Светлану помочь ей одеться. В эти минуты она никогда не решалась посмотреть на подошедшую тетушку. Она знала, что увидит в ядовито-зеленых глазах. Презрение. Осуждение. Гнев. Анастасия не смела просить расчесать ей волосы. С огромным трудом она смыкала пальцы на чудесном гребне, подарке Уриэля, и замирала, тоскуя о любимом ангеле. В эти минуты, минуты, когда тетушка не видела ее, Анастасия плакала. Упыри, чуя печаль хозяйки, выли во дворе замка, и девушке приходилось осушать слезы, чтобы не попасться Светлане. Светлана нанесла удар. Не слишком быстрый. Не слишком сильный. Не слишком точный. Анастасия, неловко подняв меч, отразила удар, но тут же пропустила следующий и рухнула на пол. Но улыбка озарила ее бледное лицо. У нее получилось. Пока племянница не видела, улыбнулась и Светлана. Она тоже никогда не любила мечи.