Амплерикс. Книга 2. Цветы и ветер

Айри не могла сомкнуть глаз. На дворе стояла глубокая ночь, но сон не собирался сжалиться над ней. Она подмяла под себя подушку и перевернулась в кровати на другой бок. Там, где обычно спал муж, было пусто. Накануне вечером в их дом постучались стражники. Фрой не подтвердил вины в недостаче монет, но и отрицать ничего не стал. И тогда стражники увели Фроя с собой в камеру при городской мэрии Сентры. Айри уткнулась лицом в подушку и разрыдалась. Мысли вихрем проносились в ее голове. Она до сих пор не могла поверить в то, что ее отец методично и аккуратно расхищал городскую казну. Не верилось ей и в то, что Фрой, не сумевший отказать любимой жене, готов принять вину за недостачу монет, дав тем самым спасение Гернару Станби от прозябания в темницах Песочных рукавов, но подвергнув себя опасности провести в тюрьме не один год. Айри корила себя за эту просьбу. Тот, кого она не одаряла супружеской лаской, оказался человеком куда более порядочным и достойным, чем ее собственный отец. Теперь она может потерять Фроя — того, которого не ценила, но которого именно сейчас ей впервые хотелось обнять и сказать ему что-то важное. Сон так и не пришел к ней. Айри поняла это, когда стоящий на прикроватном столике эспир засветился зеленым, а окна налились оранжевым сочным свечением нового дня. Она встала с кровати, умылась, посмотрела на еду на кухонном столе и поняла, что не может думать о пище. Она думала только о Фрое. Достанься ему другая жена, эту ночь он провел бы не в камере мэрии, а в своей кровати, согретой теплом любящей супруги, грезящей лишь о том, чтобы подарить мужу наследника. Но в жены бедному Фрою Эресу досталась она — глупая, слабая девчонка, нарушившая супружескую клятву ради отца. Сегодня мэр Сентры Тенуит лично собирался допросить Фроя, и Айри твердо решила, что явится на допрос в мэрию — хотя бы для того, чтобы муж видел ее, чтобы мог высказать при народе все, что думает о ней и ее нерадивом семействе, чтобы он указал пальцем на ее отца и потребовал незамедлительно расторгнуть брак с недостойной супругой. О да, это стало бы для нее справедливым наказанием. На нее бы повесили клеймо дочери казнокрада и лишили бы всякого имущества, которого у нее, впрочем, и не было. Народ наводнил помещение мэрии — многие пришли поглазеть на разбирательство над одним из самых уважаемых мужей Сентры. В просторной, хорошо освещенной зале были расставлены стулья и скамейки, будто сегодня Сентра ждала известного лицедея на сцене городского театра. Люди проходили между рядами и изучали рассадку, стараясь обеспечить себе зрительское место поближе к невысокому помосту. Там, на помосте, стояло массивное деревянное кресло, с которого свисала бархатная белая накидка. Кресло пустовало, ожидая мэра Тенуита. Рядом с креслом стояли два стражника, а между ними томился Фрой Эрес. Айри показалось, что он осунулся. Под его впавшими глазами виднелись темные круги — очевидно, минувшей ночью сон обошел стороной не только Айри. Сильного волнения Фрой не показывал — скорее всего, ему хотелось присесть, но он не смел шелохнуться. Айри прошла вдоль рядов скамеек ближе к помосту и посмотрела на мужа. Завидев супругу, Фрой встрепенулся, и взгляд его застыл на Айри. Поглощенная чувством вины, она старалась найти во взгляде мужа ненависть, но видела в его глазах то же, что и всегда — нежность и восхищение. На первом ряду, совсем близко к помосту, сидел в окружении своих коллег Гернар Станби. Когда несколько дней назад по мэрии поползли разговоры о недостаче монет в казне, Гернар ушел с работы домой раньше положенного. Он заглянул в кладовую, раздвинул висящие там платья, принадлежавшие когда-то его покойной жене, и взял в руки небольшой сундучок с награбленным. Открыв крышку, он долго смотрел на блестящие монеты, не в силах оторвать от них взгляда, точно это было самое дорогое, что у него есть на Амплериксе. Взяв в руки сундучок, он вышел во двор, добрел до сарая, в котором держал свиней на корм диетрам, и закопал сундук в земле. Вернувшись в дом, Гернар написал послание дочери на клочке бумаги и спрятал его в карман одного из платьев ее матери, чтобы когда-нибудь, если он будет томиться в камерах Песочных рукавов, Айри стала разбирать вещи матери и нашла записку с фразой: «Копай в сарае. Отец». Каким же было его приятное удивление, когда он узнал, что городские стражники задержали старшего советника мэра и что Фрой не стал отрицать своей вины в недостаче монет. Впрочем, Гернар не мог предугадать исхода ситуации, и поэтому решил схоронить свой клад в безопасном месте. Гернар было приподнялся на своем стуле, когда заметил дочь, но Айри на него даже не взглянула. Ненадолго задержавшись у помоста, где стоял Фрой, она развернулась и пошла обратно к двери — там еще оставались свободные места. Айри наблюдала за людьми. Большинство из них хорошо знали Фроя Эреса, ибо много раз обращались к нему за советом и помощью. С ним предпочитали водить дружбу — правая рука мэра может открыть массу возможностей и закрыть глаза на массу оплошностей. Сейчас Айри видела, как люди, шушукаясь и то и дело склоняясь к соседям по скамейке, качают головами, цокают языками и искоса поглядывают на того, кто вчера сидел в кресле мэра и судил его именем, а сегодня стоит в окружении стражи и сам ждет осуждения. Когда маленькая дверь, ведущая в кабинет мэра, отворилась, и на помост вышел Тенуит, бормотание стихло. Мэр был старым полноватым мужем низкого роста. Его круглую тяжелую голову венчала блестящая лысина, и белые волосы, как гусиный пух, обрамляли виски, опускаясь на лицо жидкими седыми бакенбардами. Он был одет в длинный красно-белый балахон, а на груди на тесьме висел городской символ — небольшой стеклянный сосуд в резном коконе из ветвей игура, наполненный зеленоватым соком диетры. Проходя мимо Фроя, Тенуит замедлил шаг и посмотрел на своего старшего советника — во взгляде мэра читались вопросы, сомнения и недоумение. Поправив свисающую с кресла бархатную накидку, Тенуит медленно уселся и тяжело вздохнул. Он дождался, когда последняя пара зрителей соизволит закрыть рты, и начал: — Мне странно говорить такое, но сегодня мы предаем городскому суду моего лучшего работника. И друга. Все знают Фроя. Никто, однако, не знал, что почтенный господин Эрес может подорвать доверие людей и покуситься на запасы монет в городской казне. Фрой Эрес, признаешь ли ты свою вину в казнокрадстве? — Нет, — уверенно и громко ответил тот, и сердце Айри заколотилось. — Известно ли тебе, кто виноват в преступлении? — спросил Тенуит. — Нет. Я не думаю, что монеты были украдены, и не признаю в том вины ни за собой, ни за кем другим. — Ты был первым, кто рассказал мне о недостаче монет, — голос мэра звучал ровно, несколько нравоучительно. — Ты не противился, когда наша стража вывела тебя из дому и поместила в камеру. Как нам понимать такое поведение? — Мне нечего ответить, — отрезал Фрой. — Скажи, кто отвечал за ведение счета монет? — спросил Тенуит. — Гернар Станби. — Быть может, не Фрой Эрес должен стоять здесь, в окружении стражи, но Гернар Станби? — Гернар Станби вел счет аккуратно и вдумчиво, — ответил Фрой. — Возможно, я недостаточно внимательно читал расходные документы, и мэрия платила по сделкам больше, чем то заносилось Гернаром в расходные книги. — Повторю свой вопрос. — Мэр прокашлялся. — Не Гернар ли Станби должен отвечать за это? — Гернар Станби писал в книги те цифры, которые ему говорил я, не проверяя документы по сделкам. Стало быть, монеты не крали. Это ошибка, произошедшая из-за моего попустительства и моей недостаточной внимательности. Я не так давно женился, и мысли мои были с женой, а не с цифрами. — И снова семейство Станби, — усмехнулся Тенуит. — Моя жена — не семейство Станби более. Она принадлежит дому Эресов, — ответил Фрой. — Два последних дня наши счетоводы по моему распоряжению перепроверили все записи в расходных книгах и посчитали цифры по всем сделкам, — сказал мэр. — Они не нашли ошибок. Что они нашли — так это несуществующие расходы, которые в книгах были, но на самом деле казной не совершались. Как это называется? — Казнокрадство, стало быть, — почти с безразличием в голосе ответил Фрой. — Казнокрадство, в котором ты не видишь вины ни за собой, ни за Гернаром Станби? — настойчиво спросил Тенуит. — Не вижу, мой господин. — До того, как занять это кресло, я двадцать лет вел счет монет. Я хорошо знаю это дело. Хорошо его знаете и ты, и Гернар, — голос Тенуита стал грозным. — Я отвергаю твои объяснения, и ты знаешь, что в моих словах истина. — Я приму любое решение своего господина. — Фрой не смотрел на мэра, ища взглядом жену. — Желаешь ли ты, Фрой Эрес, чтобы дело твое было выслушано Верховным судьей? — Нет, — ответил Фрой. — Я доверяю суду своего господина и смирюсь с любым его приговором. — И я готов его провозгласить. — Тенуит поднялся с кресла. Стало тихо. Иные из зевак приоткрыли рты, ожидая решения мэра. Айри не хватало воздуха. Еще миг — и Фрою заломят руки и выволокут из мэрии на каравеллу, которая отправится в Песочные рукава. Ей останется ненавидеть себя до конца своей жизни, а ее отцу — пересчитывать украденное до конца своей. Может, в этом они найдут хоть немного покоя. Вдруг Айри вскочила на ноги и выкрикнула: — Фрой не виноват в краже монет из казны! Это был не он. Мэр перевел на нее взгляд, помедлил немного и сказал: — Я знаю, Айри. Именем Королевы я признаю твоего отца, Гернара Станби, виновным в краже монет из казны. Я обязываю своих стражников отыскать украденное и изъять его у виновного. Приказываю обратить все его имущество в пользу казны, ибо казнокрадству нет прощения. Я приговариваю Гернара Станби к тюрьме в Песочных рукавах, где находиться ему десять лет без права служить мэрии после освобождения, да будут небеса благосклонны к нему и да позволят они ему вернуться в Сентру живым. Что до Фроя Эреса, предавшего мое доверие, я признаю его виновным в сокрытии преступника и приговариваю к тюрьме в Песочных рукавах сроком на три года. Таково мое решение. Гернар Станби вскочил с места и непонимающе уставился сначала на мэра, потом на Фроя, а затем на стражников, которые подошли к Гернару и грубо схватили его за плечи. — Господин Тенуит! — жалобно кричал он. — Я не крал монеты! Я не виноват, видят черные небеса! Тенуит не посмотрел на него. Он подошел к Фрою, явно не ожидавшему такого окончания городского суда, по-дружески похлопал его по плечу и сказал: «Ты все понимаешь». Фрой кивнул ему и посмотрел на стражников, которые даже не коснулись его, а лишь взглядом указали на дверь, ведущую в камеру. *** В кабинете, который когда-то занимала Дейна, не утихали громкие возгласы. Эрбус и Мачео на правах советников Шая ожесточенно спорили о том, кто достоин стать третьим членом городского синедриона. — Розвальт опытный торговец. — Мачео театрально вскидывал руки. — И один из самых состоятельных жителей Аджхарапа. Разве можно найти кандидата лучше, чем тот, кто знает толк в торговых делах? — Торговцы думают о торговле, а не о городе, — напирал Эрбус. — А ум не измеряется в монетах. Он измеряется в прочтенных книгах. Розвальт же давно ничего не читывал, кроме доходных книг своих лавок и своего пирса. А Воланна последние пять лет возглавляет нашу школу. Репутация ее столь же крепка, сколь крепка и ее мудрость. — Учитель или торговец? — бросил Шай. — Перед каким интересным выбором вы меня ставите, друзья… — Кому жители Аджхарапа будут доверять больше? — спросил Эрбус. — Тому, кто берет у вас монеты за товар, или той, кто дает знания вашим детям? — Больше всего я доверяю себе, — усмехнулся Мачео, закинув одну стройную ногу на другую. — Но Воланна будет учить нас истории и книгам, а Розвальт — тому, как зарабатывать монеты. Не это ли нам важнее? — Династию Лаплари никто не учит тому, как зарабатывать монеты, — сказал Шай. — Или мне напомнить, что не так давно Эрзальская долина обзавелась еще одним протекторатом? А вот с книгами наблюдается пробел. Прошу тебя, Эрбус, завтра привести ко мне Воланну. Я желаю говорить с ней. — Быстро же ты, — бросил патрицию Мачео. — Минувшей ночью ты был обо мне обратного мнения, — сказал Шай. В действительности патрицию не было большого дела до того, войдет ли в состав синедриона опытный торговец или опытный учитель. Но, выбирая из двух вариантов, правильнее было принять кандидатуру Эрбуса — прежде всего, дабы никто не смел упрекнуть патриция в предпочтении мнения любовника, но еще и для того, чтобы подчеркнуть значимость советов начальника городской стражи. Тем вечером Мачео, который уже несколько дней не наведывался в свой дом, проводя ночи в покоях Шая, был все еще расстроен проигрышем в споре с Эрбусом Однооким. Дуться долго на патриция он, впрочем, не мог, да и не хотел. В конечном счете, если Эрбусу достался голос Шая, то Мачео достался сам патриций. Мачео томно постанывал, уткнувшись вспотевшим лицом в подушку, упиваясь каждым новым движением Шая, ощущая упругую грудь патриция на своей спине. Серебряные волосы Шая ниспадали на плечи и лицо Мачео, приятно щекоча кожу, и капельки пота скользили с них, впитываясь в подушку, которую Мачео кусал зубами. Он ждал, что через несколько мгновений патриций совершит еще с десяток резких, глубоких толчков, вскрикнет, замедлится и беспомощно распластается на юноше, приятно придавив его тяжестью своего уставшего тела. Шай задыхался, ускоряясь сильнее, и с его губ слетали грязные, упоительные, горячие слова, что всегда раззадоривали Мачео. «Лафре», — это слово, вылетевшее изо рта Шая за миг до кульминации, врезалось в ухо Мачео и сбило настрой. Патриций грубой хваткой вжал плечи и шею любовника в постель и остановился. Отдышавшись, он провел ладонями по мокрым от пота плечам Мачео, приподнялся с него и откинулся на соседнюю подушку. Сердце Мачео сильно билось, но не от любви. — Лафре, — тихо, как бы невзначай, повторил Мачео. — Что? — настороженно переспросил Шай, убирая мокрые волосы со лба. — Ты сказал: «Лафре». Так его зовут? — В постели надо думать о движениях, а не о словах, — ответил патриций. — Я думал только о движениях, пока не прозвучало: «Лафре». Он ждет тебя там? — Там — это где? — В Гальтинге. — Нет, — сказал Шай. — «Нет» — не ждет? Или «нет» — не в Гальтинге? — Я не люблю такие вопросы. — А я не люблю такие ответы. — Значит, у нас разные вкусы. Это нормально. — Не увиливай. — Мачео повернулся на бок, лицом к патрицию, и провел пальцами по его груди и соскам. — Я же не устраиваю тебе сцену. — Когда не хотят устроить сцену, то просто молчат. — Ведь я не вправе приговаривать тебя к себе, — Мачео говорил без претензии в голосе, во всяком случае, очень старался. — Нельзя подчинить себе ни ветер, ни его владыку. Просто ответь — он тот, кому принадлежит твое сердце? Этот Лафре? — Мое сердце принадлежит только мне, — ответил Шай. — Будь так, ты ответил бы «нет». Шай промолчал. Мачео не стал продолжать разговор. Он прикрыл глаза и постарался уснуть. Шай же, напротив, меньше всего хотел, чтобы на него опустился сон. Каждую ночь сновидения приносили ему Лафре. Патриций засыпал с мыслями о Мачео и просыпался с мыслями о Лафре, и наоборот. И это было похоже на пытку. На следующее утро в здание мэрии явилась Воланна. Она чем-то напомнила Шаю его собственную маму, постаревшую лет на двадцать. Темные волосы Воланны были забраны в крупный пучок на голове. Длинное зеленое платье, падая в пол, скрывало высокую дородную фигуру директора школы, но не ее внушительный бюст. Стоя перед креслом патриция, Воланна держалась спокойно и уверенно, как подобает человеку, отвечающему за образование в Аджхарапе и готовящемуся подняться на почетную ступень в системе городской власти. Она внимательно изучала нового мэра Аджхарапа, будто видела его впервые, хотя первый раз она могла наблюдать патриция в тот день, когда ветра разрушили каменную глыбу в русле Арамея и разнесли ее на мелкие части. По обе стороны от Шая в своих креслах сидели Эрбус и Мачео, тихо наблюдая за начинающейся аудиенцией. Патриций собрался обратиться к Воланне с приветственным словом, но дверь в комнату отворилась, и на пороге показалась фигура Одвина. После своего увольнения с должности советника синедриона Одвин известил патриция о том, что не желает более выполнять обязанности старшего лекаря и просит у мэра позволения уйти на покой с небольшим, как он сам сказал, денежным содержанием. Шаю понравилось заявление Одвина, но Одвину не понравился размер денежного содержания, озвученного патрицием. Очевидно, старику понадобилось несколько дней, чтобы сопоставить размер своей пенсии с теми доходами, которые он получал от городской казны за работу старшим лекарем и, что главное, за пост советника синедриона. Находясь сейчас в комнате патриция, Одвин кивком поприветствовал Воланну, не догадываясь, что именно она намеревается занять в синедрионе пустующее место, принадлежавшее когда-то Одвину. — Госпожа Воланна, — обратился Шай к директору школы, — благодарю вас за визит. Перед тем, как мы начнем обсуждать вашу кандидатуру на пост советника синедриона, позволю себе выслушать уважаемого Одвина, если у него есть ко мне дело. — Как будет угодно мэру, — учтиво сказала Воланна низким, звучным голосом. — Кандидатуру на пост советника синедриона? — удивился Одвин. — Она? Я не ослышался? — Если у вас проблемы со слухом, то я не понимаю, как вы столько лет служили Дейне. — Шай сложил руки на груди и посмотрел на лекаря. — Вы без позволения явились ко мне, прервали аудиенцию с госпожой Воланной, а теперь упражняетесь в проверке своего слуха. За этим вы пришли? — Нет, мой господин, — осекся Одвин. — Я пришел смиренно просить вас не рассматривать мое заявление об отставке с поста старшего лекаря. — А вам не приходило в голову, что мои советники уже могли предложить мне другую кандидатуру на тот пост? — спросил Шай. — Я… — занервничал Одвин, перебирая пальцами черную цепь на груди. — Я хорошо знаю свое дело. И решил, что оставлять родной город без своих знаний целительства было бы неразумно. Неразумно с моей стороны, разумеется. — Думаю, вы решили, что с вашей стороны было бы неразумно остаться без средств к существованию. Налоги сами себя не заплатят, а карабкаться к своей диетре вы явно не привыкли. — Я беспокоюсь о наших жителях, — с опаской в голосе продолжил лекарь. — Вы беспокоитесь о своем кошельке, — резко ответил патриций. — Но, если вам угодно продолжить служение лекарем, я рассмотрю вашу просьбу. Советники сообщат вам мое решение после завтрашнего вечера. А теперь прошу меня извинить, я намерен говорить с госпожой Воланной. Одвин молчал, переводя взгляд с патриция на директора школы и обратно. Поняв, что разговор окончен, он поклонился и пошел к двери. — Импульсивная личность, — молвил Шай, когда дверь за лекарем закрылась. — О, это наш Одвин, — чуть улыбнувшись, сказала Воланна. — В каком бы обществе он ни оказался, Одвин смотрит на всех присутствующих так, будто каждый из них должен ему по монете. — Может быть, этот подход работает, — улыбнулся патриций в ответ. — Если бы этот подход работал, то не работал бы Одвин. — Ваша правда. Итак, госпожа Воланна, я полагаю, мой советник Эрбус рассказал вам, для чего я просил вас прийти ко мне сегодня на аудиенцию? — Да, мой господин. — Воланна качнула головой, и массивный пучок волос на ее макушке заколыхался. — Что скажете? Готовы ли вы стать мне коллегой и советовать в вопросах управления Аджхарапом? — Не скрою, это предложение вызвало во мне жгучий интерес, — сказала Воланна. — Но не могу оценить, насколько я сильна в искусстве власти. — О вашем искусстве можно будет судить не ранее, чем когда вы займете пост советника синедриона. — Согласна. — С моим утверждением или с назначением вас советником? — С обеими позициями, если вам будет угодно, — деликатно прозвучало в ответ. — Тогда приступайте, госпожа Воланна, — сказал Шай. — Как изволите. — Воланна приложила правую руку к груди. — Когда вам угодно будет видеть меня на службе? — Сейчас. — В таком случае я к вашим услугам. — В таком случае прошу вас, поднимитесь к нам, — сказал Шай, окидывая взглядом пустующее кресло советника. — Вы ныне член синедриона. И ваше место возле меня. Воланна сделала шаг навстречу к патрицию и окружавшим его Мачео и Эрбусу и тут же застыла, услышав тихий скрип двери. Она первой обернулась на этот звук. В мэрию зашел молодой служащий. Шай бросил на него недовольный взгляд. — Вы ожидаете аудиенции? — спросил служащего патриций. — Никак нет, мой господин, — донесся высокий голос юноши. — Чем же желаете побеспокоить меня? И кто вы? Служащий открыл рот, чтобы ответить, но увидел, что внимание Шая переключилось на Мачео, который, заслоняя рот рукой, принялся шептать о чем-то на ухо патрицию. Когда Мачео отпрянул от уха Шая, патриций переменился в лице и ровным голосом обратился к служащему: — Не со всеми работниками мэрии я успел познакомиться. Мой советник Мачео сказал мне, что вы — один из наших служащих. — Да, мой господин. Леонг мое имя. — С чем ты явился, Леонг? — В Аджхарап прибыл господин Аргани. Услышав имя одного из самых ненавистных, самых презираемых им людей, Шай стиснул зубы, пусть и постарался не выказать объявшего его гнева. Стиснул зубы и Мачео, но по другой причине — он не любил разочаровываться в себе, а сейчас, похоже, вынужден будет это сделать. Он сунул руку в карман и достал оттуда небольшую книжечку. Он быстро пролистал ее до последней страницы, где была написана сегодняшняя дата, и вздохнул — с разочарованием в себе. «Пусть Аргани ждет», — сказал Мачео, обращаясь к Леонгу. Служащий поклонился и вышел из помещения. — Пусть Аргани ждет? — недовольно повторил Шай, когда двери закрылись. — Пусть ждет? Ждет чего? От меня эта жирная личинка может ждать только стрелы, пущенной в один из его животов! И что ему понадобилось в Аджхарапе? — Чего ты так завелся? — удивленно посмотрел на него Мачео. — Разве тебе уже известно, что Аргани — нежеланный гость в нашем городе? — А он нежеланный? — Стало быть, о конфликте Дейны и Аргани ты еще не знаешь? Отчего же назвал его личинкой? Тебе есть за что питать к нему ненависть? — А мы так и будем продолжать соревноваться в том, кто первый устанет и начнет уже отвечать на вопросы? — повысил голос патриций. Он злился, но не на Мачео, ибо так и не посвятил его в тайны своего собственного конфликта с мэром Серебряной Слезы. И о причине того конфликта. — Извини, — сухо ответил Мачео. — Мне известно, что ангалийцы вынудили когда-то Серебряную Слезу отказаться от производства эспиров и заставили ее продавать весь лунный хрусталь одному только Гальтингу. Стало быть, если кто и питает ненависть, так это Аргани. В толк не возьму, почему стрелу ему желаешь ты. — Сейчас тебя это не должно волновать. Ты член синедриона, а не старуха, собирающая сплетни у соседского забора. Расскажи, что произошло между Дейной и Аргани. Перед тем, как Мачео заговорил, патриций заметил, что Воланна и Эрбус переглянулись. Он понял: история взаимоотношений Аджхарапа и Серебряной Слезы была хорошо известна всем в этом зале, кроме него. — Пока Дейна была у власти, — начал Мачео, — об этом не принято было говорить, хотя все в мэрии про это знали. Аргани приехал к ней как-то сюда, в Аджхарап, на обсуждение контракта. Этому подлецу нет равных в лицемерии, а количество темных мыслей в его голове превышает количество жира в его животе. Много вина было выпито в тот вечер, когда Дейна и Аргани уединились в городской мэрии за обсуждением стоимости ясеневых лодок. Кто-то шептался потом, что Дейна просто напилась, а другие уверяли, что Аргани, знаток капель, подмешал ей в фужер дурманящую композицию. Как бы там ни было, из Аджхарапа Аргани вернулся в Серебряную Слезу с бумагой, подписанной в тот вечер Дейной. По контракту Аджхарап обязался в течение двадцати последующих лет продавать Слезе столько лодок, сколько закажет мэр Аргани. Стоило бы радоваться большому заказу, вот только цена… Каждые десять лодок шли по цене одной. Бедняжка Акира до сих пор изловчается как может, списывая неполученную стоимость девяти лодок на расходы городской казны. — Вот как, — молвил патриций, когда Мачео замолк. — И как давно была заключена та благословленная вином сделка? — Шесть лет назад, если счет не подводит меня. — Семь, — поправил его Эрбус. — Я хорошо помню тот день. Еще до того, как закрыться в мэрии, Дейна с Аргани выпили на набережной графин вина на двоих. Обычно Дейна не пила много вина, пусть и могла легко управиться с графином в одиночку. Не удивлюсь, к слову, если в тот вечер Аргани пил гораздо меньше. И я уверен, что он подмешал Дейне капли, когда двери мэрии закрылись за ними, а переговоры продолжились без посторонних глаз и ушей. — Откуда в тебе эта уверенность? — спросил Шай. — На следующий день Аргани покинул наш город в превосходном настроении. Я сам провожал его к пирсу. И я всегда могу различить оттенки радости победы. Тот, кто победил честно, смотрит на остальных открытым взглядом, будто хочет, чтобы о его победе стало известно всем. А тот, кто выиграл силой собственной подлости, хочет, чтобы о его победе не узнал никто. Не улыбка, но ухмылка была на лице Аргани, когда он ступил на свой корабль и отплыл к себе в Серебряную Слезу. Дейна в тот день отошла ото сна лишь с наступлением темноты. Стало быть, капли. Капли, усугубившие действие вина. — Капли, вино или слабое зрение. — Шай завел волосы за плечи. — Это неважно. Важна лишь подпись Дейны на сделке с Аргани. Она есть, и ее не смыть ни каплями, ни вином. Но я не пойму, зачем Аргани приволок сегодня свою тушу в Аджхарап? Он и без того получает девять лодок, не платя за них ни монеты. Хочет больше? — Дейна отказалась исполнять последние два заказа Серебряной Слезы, — сказал Мачео. — Ей стало совсем больно смотреть, как город отдает Аргани товар забесплатно. — Странно, что за прошедшие семь лет эта боль посетила ее лишь недавно, — фыркнул патриций. — Боль посетила ее сразу, в тот самый день, когда Аргани, ссылаясь на подписанный контракт, прислал в Аджхарап плату за одну лодку и потребовал еще девять сверху. Но сделка есть сделка. И Дейна выполняла ее годами. До последнего времени, ибо слишком много слухов стало ходить среди людей Аджхарапа о той сделке. Сколько ни держи в тайне ошибки своего прошлого, быстрее или позже тебя призовут к ответу. И Дейна сказала, что если Аргани так нужна очередная партия лодок, то он может приехать и попробовать забрать их самостоятельно. Видимо, поэтому он и приехал сегодня. К своему стыду, я забыл о назначенной аудиенции и не вспоминал о ней, пока Леонг сейчас не показался. — Ты хочешь сказать, мне предстоит довести до этого червя, что он не получит привычных девяти бесплатных лодок? — Я хочу сказать, что сейчас тебе придется иметь с ним разговор. Что именно ты ему скажешь — решай сам. — Уже решил. Пусть он войдет. Не терпится увидеться. — Я рассказал о том, чем повязаны Дейна и Аргани. — Мачео не спешил исполнить приказ Шая. — Теперь и ты поведай, почему мэр Слезы столь ненавистен тебе? — Нет. Дела Дейны и Аргани касаются казны Аджхарапа. Мои же с ним дела касаются одного только меня, и обнажать свою душу перед тобой и остальными служителями синедриона я не собираюсь. Пусть Аргани войдет. Мачео поджал губы. Ни один из его любовников… Да что там любовников — ни один из тех, кого знал Мачео, не был так скрытен, как патриций. Порой Мачео казалось, что легче выжать каплю воды из Чистых гор, чем каплю признания из Шая Лаплари. Мачео поднялся с места и неторопливо, будто пытаясь разозлить патриция, отправился к выходу из помещения, чтобы привести сюда гостя, о чьем запланированном визите забыли все, кроме, разумеется, самого гостя.