Амплерикс. Книга 2. Цветы и ветер

Когда Мачео скрылся в дверях, а Шай в ожидании мэра Аргани остался с Воланной и Эрбусом Однооким, он заметил на себе взгляды этих двух уважаемых господ. С самого детства Шай учил себя привыкать к взглядам других. Когда на тебя смотрят, с тобой будто говорят. А беседа всегда была патрицию хорошим оружием и для обороны, и для нападения. Мама смотрела на Шая с любовью. Так на мальчика может смотреть только его мать — в ее глазах он помнил радость, ласку, нежность и умиротворение. Он, маленький, смотрел в полные любви глаза Лилиты Лаплари и думал, а смотрит ли мама так же и на его сестру? Шай был уверен, что нет. Отец смотрел на Шая внимательно. Не строго и тем более не зло, но всегда пристально, будто пытался отыскать выход из запутанного лабиринта в глазах своего сына. Особой нежности или ласки, что жили в глазах Лилиты, патриций во взгляде отца не видел. Порой Шаю казалось, что отец ревнует жену к нему, к своему собственному сыну. Много позже, когда он уже стал патрицием после гибели родителей, Шай не раз наблюдал, как отцы и сыновья невольно соперничают за первое место в сердце одной и той же женщины — супруги для одного и матери для другого. Сыновья неизменно побеждали. Старшая сестра патриция, Альвара, смотрела на брата поначалу с интересом. Он был первым мальчиком, которого Альвара увидела без штанов. И с тех пор то, что растет у мальчиков между ног, стало невероятно интересовать ее. Однажды она даже попросила Шая позволить ей потрогать его там. Шай не позволил, но Альвара все равно сделала это. Чуть коснувшись, она тут же брезгливо отдернула пальчик и вскрикнула, но скорее для вида. Малыш Шай не понимал, почему Альвара не может потрогать себя там сама, но позже, когда впервые разглядел сестру голышом, удивился тому, что увидел у нее там. Точнее, чего не увидел. Шли годы, взгляд Альвары менялся. Когда она видела младшего брата — спящим ли (в одиночку или в обнимку с очередным ангалийцем), скачущим ли на коне, читающим книгу или сидящим на троне Гальтинга, во взгляде ее читалось странное равнодушие, сменившее когда-то неутолимый интерес. Слуги смотрели на патриция обычно с почтением, иные — с волнением, а некоторые и вовсе с испугом, пусть никогда Шай и не был взбалмошным правителем. Во взгляде большинства дам, гостящих в Гальтинге или живущих там, Шай видел восхищение. Им было ведомо, что ни одну из них не коснутся губы этого дерзкого красавца, но то не было поводом не питать к нему мечтательного трепета. В глазах торговцев, прибывающих на сделки из других земель, стояли, как правило, жадность, недовольство, а у иных и ненависть. В глазах друзей Шай мог бы видеть преданность и поддержку, но друзей он не имел — во всяком случае, никто из окружавших его людей не смотрел на него как на товарища. Глаза тех, кого патриций отверг, не допустив до своей опочивальни, были полны обиды. Те же, кто проникали к нему в постель, наутро смотрели на Шая с благодарностью, на его слуг — со стыдом, на его бывших любовников — с ревностью, на будущих — с завистью, а на несостоявшихся — с сочувствием. И осуждение. Осуждение встречалось в устремленных на Шая взглядах чаще всего. И чаще всего взгляды те были брошены на патриция не в открытую, но исподтишка, словно о нем шептались за глаза. Одни осуждали его за знатное происхождение, будто это он был повинен в том, что родился от семени Лаплари и обрек себя на владение Эрзальской долиной. Другие — за тягу к себе подобным. Третьи — за его решения, что принимались на троне Гальтинга. Но больше всего патриция осуждали за то, что ему не было совершенно никакого дела до чужих взглядов — от восхищенных до осудительных. Шаю достаточно было посмотреть собеседнику в глаза, чтобы тот, какое бы чувство ни питал к владыке Эрзальской долины, оставлял его при себе, не смея высказать. Сейчас, пока мэрия ждала возвращения Мачео с гостем, глаза патриция и Воланны встретились, и Шай принялся читать взгляд своей молчащей советницы, как книгу. Секунды ему было достаточно, чтобы понять — в ее глазах стоит уважение, странным образом переплетенное с наставничеством. Без сомнения, эта знатная, почитаемая дама Аджхарапа знала много, и не только из-за своего учительского дела. Шай видел в ней знание внутри. Как педагогу, Воланне было известно о династии Лаплари все, что дозволялось знать третьим лицам. Стало быть, обо всем, за что патриция любили, боялись, почитали, восхищались, ненавидели и осуждали, Воланна знала. И, тем не менее, она смотрела на Шая лишь с уважением и желанием помочь. И если первое ему не сильно было нужно, то от второго он не отказался бы, ведь опытный правитель в незнакомом городе — что неопытный в знакомом. Воланна понравилась патрицию, даже когда он не был с ней знаком лично. Как только ее кандидатуру в синедрион предложил Эрбус Одноокий, той же ночью Шай расспросил Мачео о директрисе местной школы. Из рассказа любовника патриций узнал, что в молодости Воланна, если верить слухам, пользовалась невероятным успехом у мужчин цветочного города. Нужды зарабатывать себе на хлеб у нее в те времена не было — каждый ухажер готов был поставлять к ее столу провиант уровня выше скудного и драгоценный литр сока диетры. И все же она усердно трудилась. Преподавание давалось ей легко. Она, простая учительница, могла без труда совладать даже с самым задиристым учеником. И если у других учителей дети ждали окончания урока, чтобы скорее покинуть класс и выбежать на улицу, то по завершении занятий Воланне самой приходилось едва ли не силой выпроваживать ребят из учебного класса, отбиваясь от новых и новых вопросов. Как женщина умная, Воланна нередко принимала подношения кавалеров, умудряясь не пустить в оплату свое тело, чем лишь сильнее раззадоривала их интерес. Тех, чья плоть заслуживала ее ласки, Воланна выбирала сама и делила постель ради своего удовольствия, без предубеждений и сомнений. Между местным и гостем Воланна выбирала второго — она не желала сковывать себя неписаной обязанностью дамы подарить вторую ночь тому же кавалеру, дабы не прослыть неразборчивой. О ней шептались женщины Аджхарапа, ведь Воланна так и не заключила союза, не родила дитя. Шепот и ропот соседок мудрая Воланна предпочитала игнорировать — ее любили мужчины и дети, а что еще нужно женщине? Со временем ее стали все чаще замечать в городе в компании одного и того же господина, который пару раз в месяц наведывался в Аджхарап по торговым делам из Серебряной Слезы. Порой его видели прямо у школы — он ждал, пока Воланна закончит урок, чтобы взять ее под руку и повести на прогулку по набережной, где можно насладиться свежим речным ветром или бокалом холодного прозрачного вина. Или и тем и другим сразу. Местные сплетницы быстро сообразили, что нашелся на Амплериксе тот, кто приструнил вольную птицу Воланну и охватил ее необъятное сердце. Когда Воланна со своим мужчиной проходила мимо домов, женщины замирали на месте, а потом, глядя паре вслед, принимались обсуждать. «Удивительное дело, — думала тогда Воланна, прижимаясь плотнее к плечу кавалера из Серебряной Слезы, — обо мне шепчутся, когда я одна. Шепчутся, когда я не одна. Шепчутся, когда в моей кровати новый мужчина, и шепчутся, когда мужчина повторяется». А тот мужчина повторялся. Воланна не успела заметить того мига, как ее сердце начинало волнительно постукивать, стоило мужчине уехать обратно в Слезу, точно требовало вновь увидеться с ним. И встреча случалась снова. В последний раз он, как обычно, обещал приехать через две недели, но больше не приехал. Сплетни, что могли долететь из одного конца планеты до другого быстрее самого резвого красного огня, донесли, что жена кавалера, о существовании которой влюбленная Воланна даже не помышляла, родила ему сразу двоих сыновей в одном бремени. Очевидно, женщины Аджхарапа знали о нем больше, чем сама Воланна. Она не рыдала, не корила черное небо и не ненавидела себя — просто приняла известие и стала жить дальше. С кавалерами ее больше не видели ни разу. Когда эта часть ее жизни ушла, а осталось только преподавание, женщины Аджхарапа перестали шептаться — не о школьных же успехах детей пускать сплетни. А в следующие несколько лет почетнее женщины нельзя было сыскать во всем цветочном городе. Дейна, без спора, ходила в почете, но Воланна делала это и без статуса мэра. Оставленная мужчиной дама нередко высыхает, точно лишенная влаги бегония, но Воланну та доля обошла стороной. Она сохранила в себе открытость к окружающим, раскованность и отсутствие предубеждений. Такие женщины обычно нравятся людям, подобным Шаю. А единственный глаз Эрбуса показывал сплошное спокойствие и непоколебимость. Он просто ждал того, что будет дальше. И в его взгляде Шай не видел вообще ничего. Дверь приоткрылась, и Шай уже приготовился увидеть ненавистного мэра Серебряной Слезы, забравшего у Лафре память. Но то был слуга, который зашел в помещение мэрии с подносом в руках. Патрицию и членам синедриона была предложена томленая тыква — любимое лакомство Дейны. Следом лакей поставил на столик графин вина. Воланна отправила кусочек тыквы в рот и аккуратно утерла уголок рта салфеткой. Вина она не пригубила. Эрбус и вовсе не пошевелился, решив пренебречь питьем и трапезой. Шай попробовал тыкву, поморщился, но проглотил кусочек. Он наполнил бокал насыщенным вином цвета спелого граната и, отпив, удовлетворенно причмокнул. Дверь открылась вновь. В помещение вошли Мачео в компании с мэром Аргани. Пожилой толстый мэр Серебряной Слезы, говорящий что-то на ухо Мачео, сделал несколько шагов к центру помещения и застыл на месте, уставившись на Шая. Патриций чуть приподнялся в кресле, перекинул ногу на ногу и устремил взгляд на своего врага. Аргани замешкался. Он посмотрел на Мачео и тихо сказал ему: «Так это и есть сюрприз, о котором ты говорил мне по дороге сюда? Многое я мог допустить, но точно не эту картину». Мачео склонил голову вбок, ничего не ответив. Он занял свободное, третье кресло, сев рядом с Воланной. — Шай, — наконец сказал Аргани, подойдя к креслу патриция. — Как видите. — Если память не подводит меня, друг мой, вы намеревались отправиться в Гальтинг, побеседовать со своей сестрицей. — А побеседовал с Дейной. — Чем же закончилась та беседа? — Этот вопрос означает, что ваши шпионы служат вам плохую службу, — ответил Шай. — О последних новостях на Восточном Амплериксе вы скверно осведомлены. — Шпионы? — Аргани наигранно вздернул брови. — Увольте. — Не скромничайте. Любой правитель имеет шпионов, и вы не исключение. Дам вам совет — платите им больше, если хотите оставаться в курсе событий. — Я в достаточной степени знаю, сколько и кому платить, друг мой Шай. — Шпионы работают за монеты. Нет монет — нет работы. — За монеты работают военные наемники, друг мой. — Аргани сложил руки на груди. — Шпионы же трудятся за идею. — Чем мы обязаны вашему визиту? — впервые заговорил Эрбус. — В моих планах было переговорить с моей давней подругой Дейной. В последний раз, что мы виделись с ней, она была мэром Аджхарапа. — Ныне мэром цветочного города является патриций Шай Лаплари, — продолжил Эрбус. — Аджхарап передан под протекторат Эрзальской долины. — Ужели? — голос Аргани стал высоким. — А госпожа Альвара Лаплари, что сидит сейчас на троне Гальтинга, осведомлена о том? — Мы не имеем дел с Альварой, — отрезал Эрбус. — Мы имеем дело с нашим мэром. С тем, кого избрал народ Аджхарапа. — Если, согласно вашим собственным утверждениям, Аджхарап передан Эрзальской долине в качестве протектората, то выбор народа имеет перед Гальтингом столько же веса, сколько веса имеет мнение нивенга перед Королевой. — Вам задали вопрос, — сухо бросил ему Шай. — И я почтительно ответил на него. Я изволю говорить с Дейной. — В таком случае рекомендую вам пустить стрелу мне в грудь, — сказал патриций. — Это поможет вам предстать перед судом и отправиться в Песочные рукава. Там и сможете поговорить с Дейной. Услышав это, Аргани переменился во взгляде. Шай потянулся к тарелке, взял кусочек тыквы, понюхал его и, очевидно, решив, что не собирается марать свой рот этим сомнительным деликатесом, бросил кусок обратно на тарелку и пригубил вина. Он выставил бокал перед собой и, посмотрев на Аргани, спросил: — Желаете испить? Уверяю, сюда не подмешаны капли. Мы не склонны к играм, в которые семь лет назад вы играли в этом самом помещении с Дейной. — Право, друг мой Шай, вы не ведаете, о чем говорите. — Мы ведаем, — грозно сказал Эрбус. — Не вы ли подмешали дурманящие капли в вино Дейне, вынудив ее подписать контракт с Серебряной Слезой? — Я прибыл сюда не для того, чтобы выслушивать оскорбительные обвинения в свой адрес. Во времена правления Дейны к гостям Аджхарапа относились иначе. — Времена правления Дейны ушли в прошлое, — сказал Эрбус. — А вы, друг мой Эрбус, остались, верно? В последний раз советниками мэра цветочного города я видел своего товарища Одвина и милейшую Акиру. Вижу, компанию вам в городском синедрионе Аджхарапа сегодня составляет незнакомая мне почтенная дама и хорошо знакомый мне племянник Дейны. — Давно ли я так хорошо знаком вам? — удивился Мачео. — Не скромничай, друг мой Мачео. Достаточно хорошо, чтобы я мог проникнуть в твои помыслы и увидеть, что ты с легкостью позволил своей тетке быть плененной Шаем. — Не надо в меня проникать, — бросил ему Мачео. — Не буду, не буду. Оставлю эту привилегию за патрицием. Уверен, с проникновением в тебя он справится гораздо лучше, чем я. Хотя я вовсе не удивлен тем, что именно тебя наш патриций предпочел видеть не только в своей кровати, но и в синедрионе. Ты умен и хорош собой, это могу видеть даже я, не питающий трепета к мужам. — Если бы в синедрионе я желал видеть тех, кто хороши собой, — молвил патриций, — то сейчас в этих креслах рядом со мной сидели бы три Шая Лаплари. — Остается лишь поблагодарить черные небеса за то, что Шай Лаплари представлен в единственном экземпляре. — Что надо тебе, Аргани? — устав от битвы на словах, спросил Эрбус. — Какой у тебя был разговор к Дейне? — Видишь ли, дорогой мой одноокий друг Эрбус, я желал лично пообщаться с ней и справиться, по какой причине Аджхарап дважды за последние месяцы отказался исполнять договор и поставлять нам лодки в согласованном количестве. — То количество не было согласовано, — сжал кулаки Эрбус. — Не стоит напрягать свои сильные руки зазря, — попытался успокоить его Аргани. — Ты начальник стражи. Побереги силы для отражения атаки. Я же явился сюда не для битвы. Я мэр и предприниматель. А в договорных делах условия сильнее кулаков. — Аджхарап не признает того сомнительного контракта, на который ты обрек Дейну. — Эрбус положил руки на подлокотники кресла. — Подписанные контракты не нуждаются в признаниях. Чего они ждут — так это неукоснительного исполнения. Сообразно с условиями, прописанными в них. Видите ли, уважаемые господа, ни разу Дейна не выказывала мне сомнений в действительности своей подписи на нашем с ней договоре. Недовольство — да, не скрою, но не сомнения. А недовольство — не та категория, которую следует обсуждать, коли подпись подлинна. — Позвольте мне говорить, — послышался голос Воланны. — Не без удовольствия, — поклонился ей Аргани, сделав это с трудом из-за большого живота. — Правда, я не имею чести знать вашего имени. — Воланна мое имя. И я член городского синедриона. — Говорите, — повернулся к ней патриций, намеренно не глядя на мэра Серебряной Слезы. — Мне хорошо известно, чем промышляет Серебряная Слеза, — продолжила свою речь советница. — Город добывает лунный хрусталь и продает его единственному закупщику в лице Гальтинга. Не самый плохой доход Серебряная Слеза имеет и с гостей, которые прибывают в этот красивейший город и оставляют сотни монет в ваших лавках и тавернах. — Все так, друг мой Воланна, — молвил Аргани. — Я вам не друг, не друг мне и вы. — О, это утверждение спорно, ибо в моих привычках… — Но вот ясеневые лодки, — не дала ему договорить Воланна. — Лодки не дают мне покоя. Весь добытый лунный хрусталь для эспиров ангалийцы вывозят из Серебряной Слезы на своих воздушных каравеллах. Речного промысла в вашем городе нет. — В нашем городе течет млечный Арамей, моя госпожа, — уверенно парировал Аргани. — У входа в город река и вовсе разливается. Как прикажете обходиться без лодок? — В наличии лодок в Серебряной Слезе я не сомневаюсь, как не сомневаюсь и в их надобности для вашего города. Десять, двадцать, тридцать лодок… Но для чего вам именно ясеневые лодки в таком количестве? Они прочны, легки и долговечны. Двух-трех десятков более чем достаточно для того, чтобы обеспечить бытовые нужды земли, имеющей свой заработок с продажи лунного хрусталя Гальтингу. Тот договор, на который вы ссылаетесь, позволяет вам получать десять лодок по цене одной. Сколько бесплатных лодок вы получили от Аджхарапа за все время действия договора? — Бесплатных? — Аргани повел бровями. — Они вовсе не бесплатны. Да, мы получаем десять по цене одной. А коль скоро есть цена, то о бесплатности говорить не приходится, разве не так? — И все же. — Воланна поправила объемный пучок волос на голове. — Сколько лодок вы получили? — Странно слышать такой вопрос от члена городского синедриона. Или вы не подготовились к аудиенции? — Я подготовился, — сказал Мачео. — Ознакомился с нашими расходными книгами за последние семь лет. — С расходными? — усмехнулся Аргани. — Да. Условия контракта убыточны для Аджхарапа. С каждого десятка лодок девять идут вам без платы. Стало быть, это расход для нас, который мы вынуждены относить на счет городской казны. — Мои коллеги из Серебряной Слезы — талантливые счетоводы. Если изволите, я распоряжусь прислать к вам одного. При всем уважении к Акире, мои люди справятся с вашими расходными книгами много успешнее. То будет жестом доброй воли с моей стороны. — Ненавижу жесты доброй воли, — сказал патриций. — Это превращает в должника. А я не люблю быть должным. — Вы? — усмехнулся Аргани. — Помнится мне, вы задолжали мне свой визит к Альваре. А Аджхарап задолжал мне двадцать ясеневых лодок, в то время как плату я прислал заблаговременно. — За одну лодку из десятка. — Договор есть договор. — Так сколько лодок получила Серебряная Слеза? — Шай повернулся к Мачео. — За последние семь лет мы поставили двести шестьдесят две лодки, — ответил Мачео. — Двести шестьдесят две, — повторил патриций. — Я был в Серебряной Слезе не так давно. И не видел такого количества лодок. А этой цифры было бы достаточно для того, чтобы заставить лодками всю набережную Серебряной Слезы в два ряда и три слоя. — И что с того? — небрежно бросил ему Аргани. — Наши шпионы работают не за идею, — сказал Эрбус. — Мы платим им монетами. И они трудятся на славу. Нам известно, что вы перепродаете лодки остальным землям Амплерикса за цену выше, чем та, которую назначает Аджхарап по своим контрактам. — И вы видите в этом что-то предосудительное? — удивился Аргани. — Полученные от Аджхарапа ясеневые лодки являются собственностью моего города. Стало быть, Серебряная Слеза вольна делать с ними все, что захочет. Позволить им гнить на воде, ломать их, сжигать, строить из них дома и мебель. И, напомню, Аджхарап должен нам еще двадцать. Мэры меняются, земли входят в протектораты и выбывают из них. А договор остается. — Условия договора нечестны, — сказал Шай. — И вы больше не получите от Аджхарапа ни одной лодки, покуда договор не будет перезаключен на справедливых условиях. Я не позволю более расхищать казну своего города. Теперь можете отправиться обратно в Серебряную Слезу и подумать о новых условиях контракта. — В Серебряную Слезу я отправлюсь с двадцатью ясеневыми лодками, — голос Аргани наполнился металлом. — Иначе вам, друг мой Шай, придется пожалеть о своих неосторожных словах. — Я как-нибудь переживу. Ясеневые лодки не принадлежат мне. Они принадлежат Аджхарапу. А нужды своего города я всегда ставлю выше своих. — Как изволите. Аргани поклонился, развернулся и пошел к выходу из мэрии. Шай выдохнул, хотя в его душе поселился странный страх. От Аргани можно ждать любой подлости, это он хорошо понимал. Он посмотрел на Воланну, затем на Эрбуса, а после перевел взгляд на Мачео. В глазах этих троих страха не было — там патриций видел восхищение. Аргани приблизился к дверям, но не покинул мэрию. Патриций пригубил вина. Из своих бокалов испили Мачео и даже Воланна. И только Эрбус, как и прежде, не притронулся ни к еде, ни к напитку. Он точно ждал продолжения аудиенции. И не ошибся. Мэр Серебряной Слезы развернулся и направился обратно к патрицию и его советникам. Приблизившись к ним, Аргани посмотрел на Шая колючим взглядом. — Вы что-то еще хотели? — спросил Шай. — О да. Я хотел сказать, что я старый дурак с плохой памятью. — Тоже мне — новость. — Совсем, понимаете, запамятовал об одном небольшом моменте. Не уверен, друг мой Шай, поведали ли вы своим советникам, и в особенности Мачео, на каких условиях мы с вами расстались ранее в Серебряной Слезе. — О чем он? — спросил Мачео, испуганно косясь на патриция. — Значит, я прав. Нелегкое это бремя — быть всегда правым, не ошибаясь в расчетах и планах. Лафре. Это имя знакомо тебе, Мачео? Услышав это ненавистное ему имя, Мачео побледнел. Побледнел и патриций. И только Воланна и Эрбус непонимающе смотрели на своего мэра. Тем временем Аргани открыл рот, чтобы молвить дальше, но Шай вскочил с кресла, подошел к Аргани, больно ухватил его за руку и потащил в сторону, оставив своих советников в растерянности. Отойдя с Аргани дальше от кресел, Шай приблизился к мэру Серебряной Слезы вплотную и шепнул со злостью: — Клятый пес, что ты сделал с Лафре? — Не опускайтесь до оскорблений, друг мой Шай. Мэру это не к лицу. С вашим юношей все в полном порядке. Он исправно трудится в карьере, и я не упускаю возможности ставить его в пример остальным работникам. — При чем тут Лафре и ясеневые лодки, червь? — В Серебряной Слезе я пообещал вам, что дам юноше капли, чтобы вернуть ему воспоминания — как только получу красный огонь от вашей сестры, подтверждающий отмену запрета на изготовление и свободную продажу эспиров. — У меня с памятью все в порядке. — Учитывая обстоятельства, я склонен немного скорректировать свои условия. Юноша получит себе память не только после красного огня от Альвары. Но и при условии, что вы, как мэр Аджхарапа, сегодня же признаете действительность моего с Дейной скромного договора. Если сейчас я не отправлюсь обратно в Серебряную Слезу с двадцатью положенными мне по контракту лодками, наша с вами договоренность утратит силу. И Лафре, одурманенный каплями «Чистое пробуждение», останется у меня в городе и дальше совершенствовать свое мастерство вонзать кирку в породу лунного хрусталя. Решение за вами. Но последнее слово — за мной. Я всегда оставляю за собой право сделать последний шаг. — Знаешь, какой последний шаг обычно делают такие, как ты? — прошипел патриций. — Просветите меня. — Отталкивают табуретку. Аргани на миг умолк. Затем на его лице нарисовалась улыбка, и он сказал: — Выполните мои условия, патриций. — А ты никогда не задумывался о том, что я сделаю с тобой, как только все эти условия буду выполнены? — Нет, мой друг. Если честно, я вообще питаю серьезные сомнения в том, что вы найдете понимание со своей сестрой. Но дайте себе шанс. Себе и Лафре. Этот шанс у вас появится, если мне незамедлительно будут даны двадцать ясеневых лодок. И умоляю вас, не тратьте время своего юноши. Рукоять кирки груба, а пальца Лафре нежны, как кожа младенца. Вы хорошо устроились в Аджхарапе, но того же самого я никак не могу сказать о Лафре. Не тяните с разговором с сестрой. Не позволив Шаю ответной реплики, Аргани отдалился от него и пошел к выходу. Спустя мгновение он исчез за дверями. Шай развернулся и увидел, как члены синедриона вопросительно смотрят на него. — Распорядитесь дать ему лодки, — сухо бросил патриций. — О чем он сказал тебе? — спросил Эрбус с нескрываемым разочарованием. — Это неважно. — Это касается Аджхарапа, — возразил Эрбус. — Не ты ли ранее заявил, что нужды своего города ты ставишь выше своих? — Я же сказал — дайте ему лодки! — рыкнул Шай. — Он шантажирует тебя? — спросила Воланна. — Я разберусь с ним сам. В свое время. А пока, как ваш мэр, повелеваю отдать этому глисту его клятые лодки. И ни слова более. — Это из-за того Лафре? — тихо, безнадежно спросил Мачео. — Ни слова более.