Выпускной класс: урок выживания

      — Ты шутишь.       — Нет.       — Ну пожалуйста… пожалуйста, скажи, что шутишь.       — …       — Мам…       — Достаточно. — голос, пронизанный ледяными нотками.       Сжатая челюсть, нахмуренные брови, нервное подергивание изящных рук, ищущих, за что бы им зацепиться, бегающие глаза, не знающие, куда смотреть безопасно, проще. Минута оглушающего молчания.       — Мама… — голос со скользящими в нем нотками отчаяния, дрогнувший, потерянный.       Очередные трещины на хрупком юном сердце. Глаза упрямы — не допускают слез. Ладони потеют, дыхание нестабильно — это все, что его выдает.       — Нет, сын. Не шучу! Я развожусь с твоим отцом и забираю тебя обратно в Корею, в наш старый дом. Так будет лучше для… Так будет лучше.       После услышанного приговора, в правдивость которого он так упорно не хотел верить, руки безвольно опустились вдоль тела. Он не решился продолжить этот разговор, только лишь взглянул на мать, спокойно и без «лишних» эмоций, и отвернулся. Годы практики вынужденного самоконтроля не прошли даром.       Так уж было заведено: подростки считают, что не могут быть понятыми родителями, а взрослые слишком горды, чтобы думать, что их могут понять дети. Поэтому так же, как и поступала постоянно его мать, юноша отвернулся, пряча лицо.       Глубоко вздохнув, подросток взлохматил себе волосы, незаметно сжав их у корней, и уставился в пустоту. Пустоту, которая внезапно образовалась на месте его запланированного будущего в Европе.       Нет, не так его воспитывали. Нельзя показывать слезы, нельзя спорить с мамой. Потом слишком долго придется выслушивать: почему и насколько тобой недовольны или, временами, даже разочарованы. Чимин такого, конечно, давно не слышал… он же послушный и понимающий сын. Идеальный. Но услышать вновь очень боялся… с детства. Ведь тогда именно из-за него все пошло наперекосяк. Разве нет?..       История повторяется, его снова безжалостно выдергивают из очередного места, которое он сумел осознанно назвать домом, не спросив, больно ли ему дважды падать из гнезда. И самое страшное — за шкирку кидают туда, где давно оставлена выжженная земля и одна большая ошибка, с которой он понятия не имеет, что делать. И даже продолжить от нее прятаться больше не получится.       Он окончательно успокоился, проглотив все слова, желавшие, пусть сквозь сжатые зубы, но вырваться изнутри. Тут ему больше все равно ничего не объяснят. По крайней мере, сегодня.       — Хорошо. Я иду наверх собирать самое необходимое, а потом позову тебя, и мы вместе сложим все по коробкам.       — Умница. Я люблю тебя, Чимин! — крикнула женщина сыну, который уже поднимался по лестнице в свою комнату.       Где сейчас папа и что он натворил — спрашивать было бесполезно: мама расстроится. А позвонить ему — решение еще хуже. Лучше будет не отвлекать папу от его новых дел, а маму — от себя самой и своего горя, от злости, от обиды.       Чимин все понимал. Поэтому не вмешивался, не спрашивал, не спорил. Три простые заповеди для идеального отпрыска.       Когда они уезжали из Кореи в погоне за папиным повышением, Чимин был куда младше, спорить попросту не умел, а на вопросы ответы получал глупые, да и родители еще держались друг за друга. Однако таскать за собой сына как гарант сплоченности их семьи и дергать его из стороны в сторону не прекращали. В итоге оказалось, что семнадцатилетний Пак Чимин не клей или другое скрепляющее вещество. И что в целом семья и вот эта вот любовь — одна большая и затянувшаяся на семнадцать лет ложь.       — Прощай, Швейцария…

***

      — Здравствуй, Южная Корея…       Странно прозвучит, но первые часы для Чимина видеть столько людей своей национальности было непривычно. Наверное, так себя чувствуют все, кто возвращается после нескольких лет жизни с мыслью, что ты никогда не увидишь место, где родился. Но Чимин не станет скрывать, что, оказавшись в аэропорту Сеула, даже растерялся.       Подкатив чемодан к родному дому, — он прожил здесь одиннадцать лет отроду — Чимин остановился, окинув взглядом двухэтажную постройку. Выглядит не таким новым, как их дом в Швейцарии, но сойдет. Он парень неприхотливый, и так уж вышло, что очень терпимый к поворотам судьбы, даже самым внезапным. Зачем лишний раз возмущаться, чтобы нервничала мама?       Остановившись у калитки, пока мама расплачивалась с таксистом, он глубоко вдохнул свежий воздух пригорода. Перед глазами мелькали тени детских воспоминаний. Тогда все казалось таким простым и светлым: первый класс, первый друг, первая любовь… Вспоминать об этом было особенно горько, потому что большая часть этих воспоминаний была связана только лишь с… А, в прочем, это уже не имеет никакого значения. Теперь нет… теперь они все равно уже другие люди. Ничто не вечно.       Чимин всегда был идеальным ребенком. Только родители не понимали, что ради этого послушания, юноше приходилось отказываться от всего, что делало его мало-мальски счастливым. Потеряв Корею и все, с ней связанное, он получил Швейцарию, к которой привыкал безумно долго. И только обретя что-то хорошее, снова это теряет… На самом деле он думал, что Швейцария подарила ему куда больше — эмоций, знаний, знакомств, впечатлений — но теперь, стоя здесь, у старого дома, касаясь холодного металла калитки, он понял, что глубоко ошибался… За все эти годы он так и не нашел, что искал… что оставил когда-то здесь.       Иногда Чимин представлял, что в один день, только в один, он сорвется и выскажет все, что на самом деле чувствует. Первое, что бы он сказал, — хотя это, должно быть, убило бы его мать на месте, — это то, что он в тайне в свободное от занятий время подрабатывал в гей-клубе. И, может, добавил бы для яркости, что курил травку по выходным, да приправил бы все это крепким словцом.       Чимин улыбнулся своим мыслям и шагнул за калитку. Все это, конечно же, была наглая ложь, придуманная им же в этот момент. Но уже на пороге дома его бунтарские фантазии, существующие только для того, чтобы развлечь самого себя, оборвали.       Таксист уехал, а мама уже о чем-то оживленно разговаривала с соседкой, одновременно с ней же и обнимаясь. Женщина выпрямилась и с широкой улыбкой глянула на сына.       — Поздоровайся с госпожой Чон.       Мурашки поползли вниз по позвоночнику, стоило парню услышать эту фамилию. Последняя надежда на то, что семья Чон давно переехала, рассыпалась в прах.       — Какой ты уже взрослый и красивый, — заохала женщина, которая была ничуть не старше его собственной матери, — шесть лет не виделись.       Чимин приподнял брови. Он не знал, как лучше поздороваться: пожать руку, что он и делал всегда, живя в Европе, или поклониться? Поэтому парень скомкано поклонился, махнув рукой и сказав «доброе утро» на английском. Наверняка выглядело по-дурацки.       Только выпрямившись, Чимин заметил за женщиной довольно высокий силуэт и понял, что этот день воистину проклят. Тот держал в руках пакеты с продуктами, нетерпеливо постукивая ногой, и перекатывал палочку от чупа-чупса во рту, покусывая ее. Перехватив взгляд Чимина, парень нахмурился и сжал пластиковую палочку зубами с такой силой, что та согнулась. Лицо Чимина же оставалось непроницаемым. Но, если присмотреться, можно было заметить, что он мертвой хваткой вцепился в чемодан. Чимин буквально почувствовал в ту же секунду на собственной шкуре фразу «испепелить взглядом».       По виску медленно скатилась капелька холодного пота. Обоюдное молчание, напряжение, тяжелеющий воздух. И одни на двоих воспоминания, яркие, будто вчерашние. Явный упрек. Старательно заглушаемое чувство вины.       Дурное предчувствие, вполне обоснованное к тому же, встревожило мысли. Под тяжелым взглядом темных, уже не детских глаз Чимин почувствовал себя маленьким агнцем, которого поднесли на опасное расстояние ко льву, оценивающему, каким именно образом расправиться со своей добычей. Но Пак не мог долго думать о своих страхах. Выражение лица бывшего друга с фотографической точностью отпечаталось у него в мозгу. Не таким Чимин помнит солнечного соседского мальчика, с которым их связывает общее прошлое…       — Мама, я занесу наши вещи в дом, — пробормотал он, подхватывая у женщины сумку, и как можно более спокойно и непринужденно ретировался.       Заходя в дом, Чимин слышал только смутные очертания фраз.       — Приходите как-нибудь в выходные на ужин. Обязательно!       — Ой, спасибо огромное за приглашение и доброту.       — Что вы! Думаю, нам есть, что вспомнить, что рассказать друг другу, да и Хосок будет рад своему старому приятелю. Да, милый?       Возможно, взрослым действительно не дано понять некоторые вещи, касающиеся их детей.       — ...конечно, ма.       Чимин посмотрел в зеркало. Лицо оставалось непроницаемым. Это хорошо, но…       Вот так. Все, что можно было сказать о них уместилось в одном-единственном, холодном и лицемерном слове — «приятель».       Сердце билось так сильно, словно юноша пробежал от Берна до Сеула без передышек и чуть не умер от усталости и нехватки кислорода, а не просто пересекся взглядами с другим человеком.       Другой человек... Хосок действительно показался ему кем-то другим.       Чимин нервно сглотнул и метнулся к окну, осторожно приподняв занавеску. Он хотел убедиться, проверить, не показалось ли. Не оказалась ли эта нежелательная, но такая потрясающая встреча плодом его воображения.       Он как раз уловил момент, как мама прощается с госпожой Чон и ее сыном. Парень в черном капюшоне глядел себе под ноги, пиная носком кроссовка асфальт.       Взгляд сменился с недовольного и мрачного на задумчивый, а после и вовсе на отсутствующий, будто он уже никого и ничего не слышал, будто ему было безразлично все в этом мире, кроме того, что творилось в собственной голове.       — И тебе привет... Хосок.       Чимин расстроенно поджал губы. Надежда на то, что спустя столько лет ему станет все равно на этого человека, что он забудет свою ошибку, себя не оправдала. Память — это то, чему не стоит доверять в сохранении собственного сердца от тревог и боли.       Все сегодняшние переживания подвели Чимина к мысли… так ли он похож на агнца на самом деле?       Предчувствие бури. Море внутри неспокойно. Отсутствует ответ на вопрос: какую дуэль пережить будет сложнее — с кем-то другим или с самим собой?