В шаге от ...

***

«За мгновение до ...»

      «Холодный кафельный пол медленно уходит из-под ног Егора, позволяя тяжёлому ночному воздуху схватить в свои сети тело, падающее в омут внезапной обречённости. Казалось, словно грубый ветерок в тот же миг сжал лёгкие, не давая издать тревожный вдох, наполненный последними секундами перед пронзающей болью.       По всему телу медленно пробегается холодная дрожь, как только в голову внезапно приходит осознание всего происходящего: понимание того, что внизу находятся обломки обвалившегося этажа, которых в течение нескольких быстротечных секунд коснётся каждая частичка падающего тела.       В это мгновение хочется изменить всё. Хочется из последних сил цепляться за тонкие нити жизни, которые в любой момент могут с треском оборваться: его руки начинают инстинктивно хватать хладнокровный воздух, который в этот миг кажется таким тяжёлым, но в то же время предательски лёгким, до дрожи в груди спокойным.       За долю секунды в голове бегло мелькает поток размытых картинок, которые в тот же миг отражаются горьким сожалением и желанием жить в опустошённых изумрудных глазах журналиста: в светлой пелене резким кадром мелькает детство, такое тёплое и родное, отчего на сердце на мгновение селится необъятное спокойствие.       Однако этот момент настолько быстро ускользает из затуманенного разума Егора, отчего руки начинают вновь судорожно рваться вперёд, словно пытаясь догнать то самое счастливое мгновение. Но он в тот же миг затихает, как только в помутневшем разуме начинает мелькать образ писателя: такой родной, такой до дрожи в сердце любимый.       Егор тревожным потерянным взглядом смотрит вперёд, пока из затухающих изумрудных глаз начинает медленно стекать горячая слеза, сердце в тот же миг начинает разрываться в груди, а дыхание словно в ту же секунду полностью затеривается среди большого потока давящего воздуха: он чувствует необъятную любовь, смешанную с горьким сожалением и болью, которая буквально разрывает его изнутри.       Он чувствует вину за брошенные горящими углями фразы, за которые он больше никогда не сможет извиниться: перед ним лишь тёмная хладнокровная пелена, а сзади бездна, которая в тот же миг болью пройдётся по всему телу. В эту секунду хочется произнести самые важные слова, которые теперь навсегда затеряются в горестном сознании: он больше никогда не сможет сказать простое «люблю», никогда не сможет сказать «прости» – у него больше нет шанса что-то изменить.       В последнее мгновение перед роковым соприкосновением с тяжёлыми бетонными обломками в сердце на миг селится обманчивое спокойствие: среди горького сожаления, неистового страха, животного желания жить бегло мелькает последний момент нежного, такого искреннего поцелуя, который в ту же роковую секунду кажется горьким, чужим и до дрожи холодным.       — «Прости... Я люблю тебя, Джон...» — мысль проносится глубокой горечью, пока сердце всё также рвётся изнутри.       Последние слова в тот же миг разбиваются вдребезги, как только тело с пугающим громким грохотом соприкасается с бетонными обломками, отчего вся скопившаяся пыль резко поднимается вверх, образуя тревожное пыльное облако: оно в тот же миг стремится вниз, как только потоки беспощадного ветерка медленно покидают его.       По всему телу в ту же секунду проносится волна сокрушительного удара, которая заставляет крепко зажмурить заслезившиеся глаза: внутренние органы в тот же миг пронзились сильным ушибом, заставив затаить тяжёлое дыхание от резкого чувства пронзающей боли. Однако она внезапно утихает, оставляя после себя неприятное внутреннее чувство, пока по всем костям продолжает проходить неистовое болезненное ощущение.       В голове стоит беспроглядный туман, чувствуется боль и головокружение, отчего перед глазами мелькают лишь размытые силуэты лежащих рядом обломков, пока из затылка начинает медленными ручейками течь тёмно-алая кровь, окрашивая бетонную поверхность в пугающий кровавый цвет.       Сквозь плывущую перед глазами пелену давящим эхом слышатся угрожающие крики и оглушающий выстрел, заставивший Егора в ту же секунду в полном непонимании посмотреть в вверх, в котором не было видно ничего, кроме беспроглядной тьмы. Он в тот же миг хочет сказать хоть что-то, однако внезапный ком не даёт подать ни малейшего звука.       С каждым вдохом по всей грудной клетке проходится жгучая боль, отчего руки начинают до побеления костяшек сжиматься в кулаках: он старается дышать осторожно и равномерно, однако даже при таком дыхании боль ни на мгновение не затихает в своём яростном обличии.       — Линч, где ты?! — судорожный голос с криком раздаётся по всему заброшенному зданию, с болью расплывчато проносясь в ушах Егора.       Он в тот же миг с силой зажмуривает глаза, однако сразу же слегка приоткрывает их, чувствуя на себе осторожные прикосновения: наконец, найдя журналиста среди кучи бетонных обломков, Джон аккуратно приподнимает голову, держа её в своих холодных руках.       — Чёрт... у тебя кровь... — он с ужасом смотрит на окровавленную ладонь, после чего сразу же бегло переводит встревоженный взор на непонимающий взгляд Егора: — Л-линч, ты как? Двигаться можешь? Что... что болит? Т-ты слышишь меня? Пожалуйста, ответь хоть что-нибудь!       Писатель судорожно вглядывается в потерянные глаза журналиста, стараясь уловить в них хоть каплю понимания всего происходящего, хоть малейшее мерцание трепетного огонька, который мог бы дать ему надежду, что всё будет хорошо. Однако в ответ звучит лишь тишина и полное непонимание в глазах любимого человека, которая бесконечно пугает: Егору с каждой минутой становится только хуже.       — Скажи же хоть что-нибудь, пожалуйста! — судорожные слова продолжают с болью вырываться наружу. — Держи себя в сознании, слышишь? Н-не закрывай глаза, пожалуйста... Я-я не переживу, если ты покинешь меня... Егор, мы всё исправим... Я люблю тебя, пожалуйста...       Он бы хотел в тот же миг начать трясти его, крепко сжимать в своих трепетных объятиях и больше никогда не отпускать, никогда не сметь уходить от него даже в самой крупной ссоре. Однако он боится, что может навредить ослабленному телу любимого человека, что может затронуть какое-либо место, которое причинит ещё большую боль журналисту: он хотел бы в тот же час защитить его от всего происходящего, накрыть собственным телом, скрыть в собственных горячих объятиях.       Сейчас он может лишь с разрывающимся сердцем в груди наблюдать, как медленно угасает огонёк жизни в глазах до дрожи дорогого человека: он каждый раз затаивает судорожное дыхание, как только Егор начинает зажмуривать глаза. Он испытывает страх: боится, что больше никогда не увидит любимый взгляд.       — Егор... Пожалуйста, не бросай меня... — с каждым словом голос становится тише. — Всё будет хорошо, мы обязательно будем вместе, только дыши...       Чувствуя, как к глазам начинают подступать горячие слёзы, Джон мягко прикасается дрожащей ладонью к щеке Егора: такой холодной, отчего по всему телу в ту же секунду вновь проходится холодный пот. Взгляд журналиста с каждой секундой начинает бегло гаснуть, а дыхание делается тихим и слегка заметным, словно сердцебиение в тот же миг внезапно затихнет.       — Егор? — голос судорожной тревогой опаливает холодное помещение. — Нет, пожалуйста, нет! Ты слышишь меня? Я-я люблю тебя! Пожалуйста, дыши!       Видя перед собой полностью размытый силуэт писателя, Егор уже больше не слышит душераздирающего крика любимого человека: противный звон в ушах вмиг сковывает разум, в глазах стремительно темнеет, а по всему ослабленному телу медленно пробегает неприятный холодок, после чего сознание полностью покидает изнеможённое тело.       Джон в тот же миг принялся проводить холодной дрожащей ладонью по волосам Егора, словно пытаясь привести его в себя, словно стараясь убедиться, что всё в порядке. Он чувствует, как сердце принялось нервно разрываться в груди, а к горлу подкрался горький ком, от которого в тот же миг захотелось кричать: кричать от жгучей боли, разбитого вдребезги счастья, которое он не смог уберечь.       Казалось, словно по всему заброшенному помещению проносится горький ветерок, пронизывающий каждый угол покинутого здания, ставшего неистовой жгучей болью для двоих влюблённых. Лишь холодная ночь продолжает оставаться пронзительно спокойной, пока облик заброшенного места по-прежнему хладнокровным взглядом окутывает горящее холодом лунное свечение: по-прежнему такое до безумия красивое и холодное, бесконечно прекрасное и одинокое»

***

      — «Приди в себя, пожалуйста», — обеспокоенная мысль который день продолжала теплиться отчаянной надеждой в груди писателя.       Каждое тусклое утро бегло сменялось холодной ночью, словно исчезая вдали увядшего горизонта: оно лишь иногда одаривало редкими лучиками солнечного свечения новой надеждой, которая в тот же миг разбивалась на тысячи острых осколков, как только золотое сияние медленно гасло за порогом морозной ночной тишины. Надежда каждое мгновение лишь тихим отчаянным огоньком угасала в разбитом взгляде писателя.       В его памяти продолжало тёмной пеленой проплывать воспоминание о пережитом кошмарном дне, и сейчас он испытывал неистовый страх: боялся, что полученные при падении травмы не дадут Егору встать на ноги. Сильные ушибы, сотрясение мозга и внутреннее кровотечение – всё это проходилось холодной дрожью по обеспокоенному сердцу, которое днями назад готово было в тот же миг остановиться, пока журналиста буквально вытаскивали с того света. И сейчас, когда состояние стало стабильным, Джон больше всего боится, что Егор не вспомнит его: забудет, как мимолётный сон, который когда-то теплился в его жизни.       Третий день, сидя возле медицинской кровати в небольшом ярком помещении, Джон с горечью сжимал в своих холодных ладонях руку Егора, не выпуская её ни на минуту из своих объятий. Казалось, писатель находил в этом утешение, которое для него было так необходимо в этот тяжёлый период: чувствуя, как от постоянного тесного соприкосновения холодные ладони медленно согреваются друг с другом, он на мгновение успокаивался. Отчаянно верил, что всё будет хорошо: всего лишь миг и он обязательно трепетно сожмёт его руку, обязательно вновь обнимет его.       Джон уже не помнил, когда последний раз чувствовал приятную безмятежность, не помнил, когда последний раз что-то ел, когда смыкал уставший потускневший взгляд: лишь иногда, когда организм полностью выбивался из сил, он обессиленно закрывал глаза, мгновенно засыпая на стуле. Однако сон никогда не длился дольше часа: спустя короткое время, Джон широко распахивал изнурённый взгляд, тяжело дыша и обеспокоенно смотря на бесподвижно лежащего журналиста. Кошмар роковой ночи третий день преследовал его, сопровождаясь криками, выстрелом и оглушающим грохотом.       — Прошу, живи, — глубокий тяжёлый вздох. — Прошу, приди в себя. Я люблю тебя, слышишь? Ты нужен мне, и я просто... я просто не вижу своей жизни без тебя. Её просто нет, Линч.       И вновь... Вновь его измученный взгляд направлен на широкое окно, за стеклом которого снова блуждала тёмная пелена, скрывающая в своих объятиях тот самый миг, когда надежда вновь с треском разбилась о тот самый грязный кафельный пол, который навсегда запечатлелся кровавыми пятнами в памяти писателя. Хочется кричать: кричать от внезапной безнадёжности, грубым острым осколком пронзающей его тревожно бьющееся сердце.       Однако он никогда не позволял себе навсегда терять надежду, никогда не позволял себе просто так сдаться и перестать верить, что всё будет хорошо: в спокойном бессознательном взгляде Джон видел огонёк теплящейся жизни, который позволял ему дышать, позволял измученному сердцу продолжать трепетно биться о грудь. Даже в такую беспроглядную тьму, казалось, словно любовь, живущая в сердце Егора, продолжала гореть ясным тёплым огоньком.       — Я знаю, ты слышишь меня, — он вновь легкими объятиями сжал в своей руке тёплую ладонь. — Сколько бы не прошло времени, я всегда буду держать твою руку, глубоко надеясь, что однажды ты также крепко сожмёшь её.       На лице писателя лишь на мгновение блеснула лёгкая рассеянная улыбка, как только уставший взгляд с новой горящей надеждой медленно пробежался по всему телу любимого человека: спокойно закрытые веки, безмятежное выражение лица, лёгкое тихое дыхание, медленно вздымающаяся грудь, слегка потрёпанные чёрные волосы – от всего этого создавалось внезапное впечатление, словно Егор просто спит и вот-вот наконец откроет заспанные глаза, в которых вновь отразится жизнь.       Внимательно наблюдая за состоянием горячо любимого человека, Джон чувствовал, как сильно скучает по его голосу, как сильно желает видеть яркий взор изумрудных глаз, как сильно хочет сжать его в своих горячих крепких объятиях, мягко целуя такие нежные ласковые губы, наслаждаясь ответным пылким поцелуем, горячим таким желанным учащённым дыханием. Никогда не отпускать, больше никогда не допускать, чтобы кто-то посмел тронуть самое ценное, самое дорогое счастье.       — Пожалуйста, никогда не покидай меня, — слова с горечью вырвались наружу, после чего в небольшом светлом помещении вновь нависла звенящая тишина: громкая и тревожная, глубокая и одинокая.

***

      — «Уходи... Проваливай из моего дома!»       — «Нет, Егор! Нет, стой, нет!»       — «Я-я не переживу, если ты покинешь меня... Егор, мы всё исправим... Я люблю тебя, пожалуйста...»       Слова расплывчатым эхом проносились в затуманенном медленно просыпающимся разуме Егора, словно плавными движениями подводя его к полному осознанию происходящего.       Сквозь противный звон в ушах, лёгкое головокружение и ноющую боль в области затылка, он принялся медленно открывать глаза, ощущая тяжесть собственных век: он видел, как перед приоткрытыми глазами проплыла темнота, которая в тот же миг растворилась в ярком свете люминесцентных ламп.       Однако, как только в рассеянном взгляде начала виднеться чуть заметная оживлённость, Егор почувствовал, как по всему телу в тот же момент прошлась противная ноющая боль: спина буквально была пронизана тягостным ударом, плечи неистово горели, кости слегка ломило, а внутри блуждало неприятное ощущение. Слабость полностью завладела им, отчего каждое малейшее движение отдавалось мучительной болью.       — «Что... что произошло? Где я?» — мысль легким недомоганием отразилась в голове журналиста, заставив его в ту же секунду закрыть глаза.       Казалось, словно все былые моменты тревожных событий вмиг стёрлись с памяти Егора, заставляя его пылать в полном непонимании: каждая новая отчаянная попытка что-то вспомнить оканчивалась неудачей, сопровождающейся изнуряющей головной болью. В туманном разуме тусклыми огоньками всплывали лишь обрывки тех событий, которые сопровождались угрожающими криками, грохотом и... до боли знакомым горячо любимым встревоженным голосом.       — Д-джон? — тихим хриплым голосом произнёс Егор, в тот же миг направив взгляд в бок.       Как только в ослабленных изумрудных глазах отразился облик сидящего рядом дремлющего парня, журналист в ту же секунду почувствовал, как сердце принялось наполняться теплотой внезапно учащённого ритма.       Сквозь лёгкое головокружение, он принялся медленно осматривать образ любимого человека: бледноватое лицо, заметные круги под глазами, растрёпанные такие любимые шелковистые волосы, которые внезапно потеряли свой привычный облик – всё это небольшим беспокойством проходило по сердцу Егора. Он понимал: всё это время Джон не ел, не спал и не покидал стены небольшого яркого помещения. Он сидел рядом, дожидаясь того самого трепетно желаемого момента.       — Ты... — Егор медленно перевёл взгляд на руку, которая продолжала согреваться теплыми объятиями писателя: он всё также не отпускал его ладонь, всё также сжимая её в своей руке.       Журналист слабо улыбнулся, чувствуя, как в душе с новой силой засиял огонёк пылающей любви: он хотел бы в тот же миг броситься в его объятия, однако собственная слабость не давала исполнить искреннее внутридушевное желание. Егор лишь медленно сжал руку любимого человека, наконец скрепив ладони в замок, который в ту же секунду отразил нежность и мягкую сияющую искренность.       От внезапного ласкового ответного соприкосновения Джон резко открыл уставшие глаза: его изнурённый взгляд сразу же устремился в сторону Егора, который продолжал недопонимающим взглядом окутывать светлое помещение. В этот миг взгляд писателя засиял необъятным искренним счастьем: счастьем, которого он с трепетным успокаивающим теплом ожидал кошмарные три дня, в которых он потерял самого себя.       — Егор... Солнце, как же я испугался, что навсегда потерял тебя... — горькие слова, наполненные ярким судорожным счастьем, чуть слышным голосом пронеслись из уст голубоглазого парня.       Джон в тот же миг облегчённо вздохнул, чувствуя, как по всему телу прокатилась успокаивающая волна, которая принялась медленно согревать измученное сердце приятным теплом, пока в глазах принялась сиять искренняя радость. Казалось, в его теле вновь закипела жизнь, когда-то замершая в леденящих кровь холодных стенах заброшенного здания. Он был безумно счастлив: безумно рад видеть горячо любимый взгляд дорогого человека.       — Как ты себя чувствуешь? — его голос слегка дрожал от переполняющих его эмоций. — Если что-то сильно болит, то говори. Только не молчи, пожалуйста!       Джон в тот же миг слегка привстал со стула, принявшись судорожной рукой щупать лоб, после чего двумя ладонями аккуратно обхватив лицо Егора: он принялся внимательно всматриваться в глаза журналиста, пытаясь удостовериться, что взгляд парня полностью сосредоточен и не плавает в прежней рассеянности.       — Джон, успокойся, — он слегка улыбнулся. — Я в порядке.       — Точно всё хорошо? — обеспокоенно пробормотал Джон, продолжая внимательно осматривать лицо журналиста.       — Да, будь спокоен, — чуть повышенным спокойным голосом произнёс Егор и тут же разошёлся во внезапном сухом кашле, отчего в лёгких сразу же отразилась неприятная боль.       Видя, как журналист принялся расходиться в приступе кашля, Джон в тот же миг встревоженно засуетился: сердце в ту же секунду обеспокоенное содрогнулось, а всё тело вновь окутала неприятная холодная дрожь. Он испытывал неистовый страх за жизнь дорогого человека. Боялся, что кошмар нескольких дней вновь вернётся, вновь ворвётся в изнеможённое сердце: боялся, что может потерять его, что его жизни вновь угрожает невидимая опасность.       — Солнце, т-ты чего? — в голубых глазах в тот же миг засияла паника. — Ч-чёрт, подожди здесь, я сейчас мигом позову врачей. Только держись, хорошо?       Как только Джон бегло повернулся в сторону двери, готовясь в ту же секунду выбежать в поисках экстренной помощи, Егор сразу же схватил его за руку, крепко сжав её в своей ладони: кашель, вызванный пересохшим горлом, принялся медленно сходить на нет.       — Пожалуйста... не уходи, — мягким шёпотом произнёс Егор, продолжая иногда покашливать.       — Но меня пугает твоё недомогание: вдруг что-то серьёзное, — взволнованно проговорил Джон, тревожным взглядом окутывая облик журналиста.       — Всё в порядке. В горле просто пересохло, — в его глазах отразилась теплота, которая в тот же миг успокоила писателя.       Заметив желанное облегчение в голубых глазах дорогого человека, Егор медленно потянулся в сторону небольшого столика, дабы налить прохладную воду из кувшина в стоящий рядом стеклянный стакан. Он в тот же миг почувствовал, как по всему телу пробежалась усиленная ноющая боль, которая заставила его сразу же остановиться.       Видя тягостные болезненные ощущения в прикрытых глазах журналиста, которые острым прикосновением прокатились по встревоженному сердцу, Джон в ту же секунду бегло подошёл к столику.       — Тише-тише, лежи. Тебе нельзя сейчас напрягаться, — убеждённо проговорил он, дав понять, что лишние движения сейчас ни к чему.       Писатель бегло налил воду в прозрачный стакан, после чего медленно протянул его в сторону журналиста, дабы тот не начал вновь напрягать ослабленное тело. Джон понимал: сейчас Егору требуется постоянная помощь, и он всегда готов находиться рядом. Он готов окутать его нежной заботой, горящей ярким огоньком в его учащённом сердцебиении.       — Спасибо, — в изумрудных глазах отразилась приятная теплота, в которой сияла ласковая нежность.       Преподнеся стакан к мягким губам, Егор принялся не спеша пить прохладную жидкость: она в тот же миг пронеслась приятной волной по пересохшему горлу, после чего журналист облегчённо перевёл дыхание.       — Уже лучше? — с ожидающим обеспокоенным взглядом спросил Джон, вновь сев на стул, стоящий рядом с медицинской кроватью.       — Да, всё хорошо, — спокойно подтвердил Егор, слегка отведя глаза в сторону.       Казалось, спустя несколько минут после полного осознания всего происходящего, в его памяти начинали медленно всплывать моменты пережитых дней, в одном из которых тонким лезвием острого осколка вспоминалась жгучая ссора, в тот же миг заставившая его затаить дыхание. Он помнил: помнил о своих брошенных острых фразах, горящими угольками проходящими по разбитому взгляду писателя.       — Знаешь, — спокойным задумчивым голосом начал Джон, после чего Егор бегло перевёл взгляд в сторону любимого человека. — все эти три дня я боялся, что больше не услышу твой голос, что больше не увижу твой взгляд, что больше не смогу почувствовать как ты берёшь меня за руку, как нежно обнимаешь и целуешь меня, и я... — он обеспокоенно сглотнул, слегка зажмурив глаза. — Каждый день я корил себя за собственную невнимательность, за то, что не успел тогда схватить тебя за руку, что позволил тебе упасть.       Он нежно прикоснулся к руке журналиста, ласково сжав её в своих тёплых ладонях, пока пронизанный былой испытанной болью взгляд принялся медленно проходить по изумрудным глазам горячо любимого человека.       — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу один и тот же страшный сон, который не даёт мне спокойно спать, — он тяжело перевёл дыхание. — Перед глазами всё то же тёмное заброшенное здание, и ты... Ты по-прежнему летишь вниз. Я слышу, как твоё тело с грохотом соприкасается с бетонными обломками, вижу пыль, в которой теряется твой силуэт, — он слегка сжал тёплую ладонь. — Я боялся, что потерял тебя. Я до сих пор не могу спокойно вспоминать твой потерянный взгляд, мои крики и... твоё молчание.       От услышанных слов, пропитанных испытанной болью в душе дорогого человека, Егор тяжело перевёл дыхание, чувствуя, как собственное сердце медленно сжалось: в его глазах пылал омут искреннего сожаления. Он с тяжестью в душе понимал: собственные убеждения и бескрайняя ложь не только надорвали доверие, но и могли привести к страшным последствиям, в которых уже ничего нельзя было бы изменить. Он чувствовал вину, которая холодным осколком терзала его изнутри: он дважды заставил его страдать – горькими словами и необдуманными действиями.       — Прости меня... — с искренним сожалением начал Егор. — Прости, что ранил тебя. Скрыв от тебя всю ситуацию, я думал, что смогу уберечь всех от последствий, которые мог нанести тот ублюдок. Но я ошибся: он лишь манипулировал мной, зная моё слабое место, — голос сделался тише. — Я сделал тебе больно, сказав те самые слова. Я... я думал: если я отстраню тебя от себя, то тебе не будет угрожать опасность. Но всё вышло иначе, Джон.       В изумрудных глазах блистало волнение, которое принялось медленно переходить в угнетение самого себя: он хотел бы в ту же секунду вернуться в тот миг, когда он принялся безгранично врать любимому человеку. Он хотел бы повернуть время вспять и рассказать всё, о чём так тревожилось его сердце.       — Мне стоило всё сразу рассказать тебе, не скрывать и не сеять между нами недопонимание. Мне очень жаль, Джон, — он устремил напряженный взгляд в глаза писателя. — Пожалуйста, не уходи. Я люблю тебя, и я не могу... просто не могу даже думать о том, чтобы мы расстались.       Обеспокоенное сердце продолжало бегло стучать в груди: несмотря на всю искренность писателя, журналист с горечью в душе ожидающим взглядом смотрел в глаза любимого человека, боясь услышать слова, которые горячим пламенем уничтожат его изнутри.       Однако нависшие тревожные мысли в тот же миг полностью растворились в воздухе, как только по всему телу прокатилось приятное, такое искреннее и дорогое тепло, которого так не хватало в минувшие дни: Джон ласково положил тёплую ладонь на плечо Егора, слегка приобнимая его, пока в его искренних глазах сияла заботливая нежность, греющая душу журналиста. Он уже давно простил его: он отпустил все обиды в ту самую минуту, когда не успел схватить его за руку, не сумел уберечь от тяжелого падения.       — Тише, всё хорошо, — на его лице сияла мягкая улыбка. — Всё, что произошло, пусть останется в прошлом. Я всем сердцем люблю тебя: ты самая важная история моей жизни, и я ни за что не отпущу тебя.       Выражая на лице всё ту же нежность, в которой таилось сладкое пламенное желание, Джон медленно нагнулся к лицу Егора, ласковым взглядом окутывая самый любимый цвет изумрудных глаз, в которых читалось сияющее счастье.       — Только обещай, что больше ничего не будешь скрывать от меня, — его голос был наполнен искренней нежностью.       — Обещаю, — с мягкой улыбкой прошептал Егор, смотря в такие родные, бесконечно любимые глаза писателя.       Чувствуя, как собственное сладостное желание становится ослепительно ярким, Джон медленно склонился к нежным губам любимого человека, пробегаясь искренним взглядом по каждому сантиметру любимых уст. Они буквально сияли манящей нежностью, неся в себе тонкое очарование.       В следующую секунду, мягкие губы ласково прикоснулись к нежным губам Егора, заводя их в плавный, такой аккуратный долгожданный поцелуй, в котором сливались воедино все сокровенные чувства, испытываемые двумя влюблёнными – это искренность и мягкость, ласковость и нежность, влюблённость и безмятежность.       Наслаждаясь ласковым тёплым дыханием, нежными прикосновениями сладостных губ журналиста, Джон продолжал с чувством испытанного умиротворения мягко целовать уста любимого человека: он целовал его нежно, словно боялся нанести вред ослабленному телу. Поцелуй был настолько аккуратен, словно сиял в трепетной заботе, где нет места постороннему ветерку: здесь только мягкая любовь, окутанная в унисон бьющимися сердцами.

«Безграничная ложь бесконечно хладнокровна: она способна уничтожить доверие, поставить в шаге от расставания, смерти, непредсказуемых событий. Она является изнуряющим ядом, способным сломить всё на своём пути. Даже ложь во благо в любой момент может обернуться страшными последствиями, которых никто из нас не сможет предотвратить»