Отрекаюсь скандалить

      Чтоб за все за грехи мои тяжкие,       Чтоб за все…       Свет белый ослепил меня, едва не лишив рассудка. Впрочем, едва ли потерять сознание можно, лишь успев вернуться в него. И покуда я пытался справиться со странным ощущением, посетившим меня — впервые в жизни доводилось мне испытывать таковое, слух мой различил голоса где–то совсем недалеко. Говорили быстро и громко, с таким рвением, точно судились над судьбою покойника. Но это было лишь мгновение. А после белый свет снова заполонил для меня всё, и я окунулся в него с головою. Когда же я сызнова очнулся, больше ничего не было слышно. Неведомая сила кольнула в груди, и я внезапно услышал, как затрепетало сердце моё, и лишь мгновение спустя осознал, насколько, в действительности, прекрасно сиё чувство — слышать! Уже поражавшая меня сила кольнула во второй раз, и мне доступны стали все запахи, что источались в этом незнакомом месте. И хотя ни одного из ароматов не удалось мне различить как мне ведомый, они поражали тем, каковое спокойствие придавали. Я всё ещё не мог видеть, и лишь белый свет был мне опорою, покуда я ощупью пробирался вперёд, водя руками по холодным каменным стенам, проходя то ли какие–то подвалы, то ли брошенные здания. В иной раз, может, оттого и стало бы страшно, но не теперь, ведь меня успокаивали чудесные запахи, и хотелось не любопытствовать, узнавая причину их, как это было раньше, а лишь наслаждаться, дышать!       И в третий раз странная сила пронзила грудь мою, и я чуть не лишился двух обретённых своих качеств, однако уже чрез мгновение сумел видеть. И не было поныне ни яркого света, ни каких бы то ни было неразличимых предметов. Оглядываясь по сторонам, я предпринял попытку улыбнуться, каковая немедля удалась, и с удивлением обнаружил, что, когда я поднимаю уголки губ, безмерная радость охватывает всё существо моё, а когда же, напротив, опускаю — безжалостная тоска сжимает сердце. Не хватало лишь одного, однако я всё не мог припомнить, чего же именно, и, когда стал перебирать в памяти обстоятельство сиё, неожиданно для себя самого произнёс то самое вслух: думать. Я не мог, не умел, не хотел думать — всё, что могло бы ранее прийти в голову мне, теперь отражалось воодушевлением на лице моём, либо же словами. И собственный голос — такой необыкновенный, тихий, даже мягкий, заставил меня вначале вздрогнуть, а после — вспомнить, что совсем недавно, не в таком далёком прошлом, что–то случилось со мною, из–за чего я и оказался здесь. Но ни память, ни обретённые чувства не могли открыть мне это.       Несмотря на царившее в воздухе благодаря ароматам умиротворение, место оказалось совсем иным, нежели представлялось мне без возможности видеть. Не было здесь ни одного цветка или дерева, что могло бы источать сей прекрасный запах — лишь привычная мне тёмная улица, на каковой не было теперь ни людей, ни экипажей. В беспорядке дней едва ли кто–то смеет остановиться и полюбоваться тем, что видит пред собою, однако теперь глазам моим предстало необъятной величины темнеющее небо, то ли отражавшее реку под ним, то ли само бывшее той самой рекою. Впереди виднелась безлюдная набережная, безлюдные закрытые лавки, безлюдные (или же опустошённые) уличные ларьки. В домах, что повстречались мне по пути, не было ни одного горящего окна. Казалось, все покинули место сиё, и всё же по ароматам и какому–то наитию чудилось мне, что это совсем не так.       Мысль, давно терзавшая меня, ныне пробралась наружу словами, и уже почти что привычно стало таковым образом излагать всё, об чём бы ни подумал я. Страшная жажда мучила меня, потому я поплёлся к первому попавшемуся кабаку, дивясь, что за сила привела на меня таковую напасть.       Внутри оказалось бесчисленное количество людей, однако же, чуть я подошёл к одному из столиков, как сидевшие за ним люди, показавшиеся мне смутно знакомыми, поднялись и, не произнося ни слова, ушли прочь. Хотелось заговорить с кем–либо, но, ощущая, что я не в силах справиться с жаждой своею, я собрался попросить воды, однако, не успели слова коснуться языка моего, как стакан сам собою появился на столе предо мною. Я стремглав осушил его, но одного оказалось мало, как и второго, третьего… Я пил и пил, пока, вконец, не осознал, что таковым способом побороть жажду представляется совершенно невозможным. Тогда я поднялся и направился к сидевшим за столиком напротив меня. Не было надобности что–либо объяснять им, ведь они всё поняли лишь по одному лицу моему, но насчёт мучившей меня жажды поспособствовать никто ничем не мог. Меня оскорбило обстоятельство сиё, как и то, что они даже не предложили мне присесть, однако же один из сидевших вновь оборотился ко мне, и уже не впервые за сей странный вечер мне показалось, что я откуда–то знаю его:       — Если вам хочется сесть, садитесь. И вы можете стоять, коль вам хочется того. Но кто же я такой, чтобы указывать вам на то? Это исключительно ваша жизнь, и я не вправе вмешиваться в неё.       Слова эти до глубины души поразили меня, когда ко мне оборотился второй незнакомец, коего я, вероятно, и знал, да не мог припомнить:       — Не считаете ли вы, что жажда сия мучает лишь вас одного здесь? Взгляните, сколько собралось здесь народу, и ответьте на вопрос мой. Каждый из них считает себя необыкновенным, тогда как ровно все обыкновенны по–своему. Как раз–таки ежели человек живёт просто, считая себя совершенно обыкновенным, то он более необыкновенен, чем те, кто считают себя таковыми, и радеют лишь над умом своим.       Едва собрался я возразить, что вовсе не отношусь к последним, когда где–то вдали за одним из столиков принялись громко вещать об чём–то. Разговор был так долог, что я невольно заслушался, и лишь после осознал, что то вовсе не беседа, а чтение одного из говоривших: Я стер с чела печать земли, Я выше трепетных в пыли. И пусть живут рабы страстей — Противна страсть душе моей. Безумный мир, кошмарный сон, А жизнь есть песня похорон. И вот я кончил жизнь мою, Последний гимн себе пою. А ты с тревогою больной Не плачь напрасно Надо мной.*       — Чудесные стихи, — я подсел к новым знакомцам своим, пробуя, при том при всём, новое слово на вкус. — Кто же их автор?       Двое промолчали, будто бы я спросил у них какую нелепицу.       Отчего–то при мысли о том, что их мог написать сам я, сознание моё само собою всколыхнулось. Как–то раньше мне уже было знакомо чувство сиё — теперь же я явственно осознал, что писал их именно я, и, наверное, именно оттого ощутил я ныне некое разочарование. Ещё толком не осознавая, что со мною, я почувствовал сострадание! Вероятно же, к прошлой душе своей, чем бы она ни была тогда. И постепенно, но верно, принялось доходить до меня осознание происходящего всего — но столь смутно, как если бы наблюдал я сиё чрез запотевшее окно. Люди, едва ли — знакомые мне, вдруг объявились в кабаке сём; средь незнакомых лиц стали промелькивать, знакомые, и я невольно различил и дорогих мне бабушку и дедушку, и иных родственников, о коих слышал лишь по рассказам близких своих, и Сашу Ширяевца, к коему едва ли не побежал в последний миг… Впрочем, кто были люди и откуда знал я их? Я задал этот вопрос вслух, как и полагалось здешним мыслям в голове, но, само собою, не получил ответа, а руки, только что растворённые мною для объятий, замерли вместе с радостным возгласом моим в уютной и нерушимой тишине кабака, в коем находился я, и ныне все лица — и знакомые и незнакомые мне, принялись вмиг чернеть, как если бы были овеваемы пеплом, и едва ли кто из них мог осознать тревогу мою и разделить состояние моё. Я видел, как приподнялись с мест многие, как пытались, хотя и едва слышно, сказать что–либо некоторые, однако не счёл достойным внимания ни того, ни другого проявления, ибо вмиг осознал, что они, если и пытаются знать меня, не могут сего сделать. Лишь со словами моими об сём эти люди стали как–то преображаться, вновь превращаясь в пьяных, абсолютно необузданных хулиганов, едва ли чем–то напоминая ныне мне знакомцев моих, а жажда, тем временем, всё сильнее поглощала естество моё, как бы я ни осознавал, что сиё невозможно.       Едва передвигаясь от выпитого мною, но едва ли ощущая хмель во рту, я двинулся в выходу из трактира и чуть не попал под колёса проезжавшей мимо брички. С глухим стоном пронеслась лошадь мимо, но я не услышал ни слов извозчика, ни собственной ругани, что было бы свойственно в ситуации таковой. Лишь слабый скрежет копыт по песчаной мостовой — и тот показался мне излишне громким, излишне обострённым для слабого слуха моего. Даже практически незнакомым и чужеродным для меня, ибо никогда поныне я не воспринимал гарцевание столь прозаично. Лошадь, казалось, сама собою шла на поводу у всадника своего, а он, в свою очередь, не смел ни стегать, ни трогать её. Обалдев от видения сего, я едва ли сумел приметить, что в воздухе слабо начала кружиться метель, и к даже моей теплоте по телу всему после кабака ныне примешивался необычайный холод. Как мог, я запахнулся в полы пальто своего, в коем пришёл сюда, однако то не помогло. И лишь силуэт девушки впереди опередил мои чувства.         — Прошу прощения… — голос мой мне самому показался хриплым, а что уж ей? Я подошёл ближе, легонько тронув её за плечо, и вмиг ощутил, как начала спадать жажда, как меньше хочется языку вкусить живительной влаги, а рту — покориться просторам какого–либо вина либо же иного спирта. Она же, казалось, и не заметила меня — промелькнула мимо, как если бы была вечерней бабочкой, летящей на зов керосиновой лампочки, и бросилась в сумеречную пустоту, оставляя меня не только одного, опустошённого, но и воодушевлённого тем живительным, что я только что потерял. Сухость вновь обуяла всего меня, заставляя чуть ли не корячиться от боли, не просить о помощи, не заставлять прохожих подать мне на воду. Я стремглав бросился за девушкой, едва ли успевая осознавать, куда, в данный момент, спешит обладательница столь чисто–рыжих переливчатых волос, каковые в сём переулке кажутся едва ли не светом или даже солнцем. Едва ли у неё была секунда на промедление, либо же отдых, тогда как меня одолевала теперь не только жажда, но и желание успокоения бешенного ритма сердца моего, однако же, не спеша поддаваться искушению, я продолжал бежать за нею, почти не ощущая, при том, землю под ногами. Она вывела меня к набережной, излишне засоленной морским воздухом, так что я совсем стало теряться в понятиях, в каком именно городе нахожусь.         — Простите… — как ни странно, мне хватило лишь мгновения, дабы отдышаться. — Простите, мы с вами нигде никогда раньше не встречались?       Она взглянула на меня своими голубыми глазами и я с удивлением осознал, что имею тот же цвет глаз, отчего невольно произнёс сиё вслух. Она лишь улыбнулась, однако, не произнося ни слова, прошагала дальше. И то было удивительно для меня — до сего времени, благодаря откровенным разговорам, я знал мысли всех и каждого обитателей сего города. Она же, тем временем, лукаво улыбнулась мне, точно и ждала ответа сего, и легонько качнула рукою, призывая, по–видимому, глядеть на сизоватые волны бушующей реки. Я присмотрелся. Алые блики, как и раньше, как я помнил, струились по ней, напоминая то ли танец, то ли разговор солнца с водою, и, лишь на мгновение зазевавшись, превращали действо сиё во что–то непередаваемо прекрасное, от чего нельзя было оторвать глаз.       Я осознал теперь для себя, что мне впервые доводится наблюдать что–либо подобное. Небо, меж тем, мнилось, полностью соединилось с рекой — едва ли возможно было ныне даже мне отличить, где верх, а где — колышущаяся от слабого ветра водная гладь; в неё в одно мгновение вползли сумрачные облака, пролетающие в тумане тёмного неба, а то, в свою очередь, вобрало в себя всё шевеление и сотрясание. И будто бы то чудо и вправду происходило предо мною, я стал видеть, как закачалась пристань, точно находился я на палубе какого корабля, как танец неба и воды принялся наращивать темп, становясь всё более и более сплетённым. Смутные сомнения подсказали мне, что где–то я уже видел такового рода танцы — когда пары дам и кавалеров кружились по залу, не смея ни на мгновение оторваться друг от друга, влекомые одной лишь музыкою. Более того — что я даже сам танцевал таковые. Меж тем, происходившее предо мною вовсе не распалось, но лишь возросло, и ныне уже помимо знакомой пристани над водою возник незнакомый мне мост, каковой тут же разошёлся в разные стороны. В темноте его превосходно было видно ещё и потому, что у него был удивительно пёстрый свет — едва ли обыкновенный мост мог выдержать таковое количество лампочек, положительно, то была какая–то невидальщина, столь же потрясающее, как и всё то место, где оказался я. И едва за вопросом сим я собрался обратиться к новой знакомой — вероятно, по привычке, ведь ныне все мысли мои были нараспашку, как с ужасом осознал, что её уже нет подле меня, и знакомое чувство иссушает меня, заставляет корчиться, припадать на набережной на колени… _______________________________________ *С.Есенин «Исповедь самоубийцы»