Отрекаюсь скандалить

      — Полноте, и не такое ещё предстоит пережить — или, вернее, перенести, ведь жизнь теперь в немного ином свете видится, — усмехнулся кто–то рядом со мною. Сквозь рябившее предо мною пространство я различил протянутую мне руку и, схватившись, сумел подняться, но неутолимая жажда, впрочем, так и не оставила оттого меня. Даже в таковой кромешной тьме я сумел–таки различить собеседника своего, если здесь вотще возможно было что–либо различать. Каждый встречный казался мне если не призраком, то силуэтом — казалось, всё пространство вкруг него рябит, из–за чего нельзя толком распознать черты лица и одежды. И у каждого — мог бы поклясться, совершенно у каждого! — над головою было различимо слабое мерцание, точно какой–то золотой купол или же корона отгораживал здешних жителей от всего мира и ото всех остальных. Новый мой знакомец улыбнулся мне при сих словах и незамедлительно выразил мысли свои:       — Вы, я вижу, знаете даже меньше едва прибывшего старика! Неужто вас не готовили к таковому?       Готовил? Кто? Мысли мои путались. Взору моему снова предстал белый свет, из коего раздавался плач и спешные разговоры будто бы знакомых мне голосов. Неизвестный покачал головою, внимая мне.       — Ба! Да вы совсем ничего не знаете, милейший! И эпоху какую удивительную выбрали — в наше время едва ли ещё таковых любителей найдёшь. Впрочем, — добавил он быстро, тряхнув головою со своим золотым свечением, — я вовсе не собирался вас укорять или же говорить как–либо неуважительно. У неопределившихся времени здесь куда как больше, нежели у таких, как вы.       — Неопределившихся? — эхом повторил я, и снова голос сей показался непривычным слуху моему. Я кое–как привык, что мысли произносятся помимо воли моей, однако же с трудом пока осознавал, что и без того, по воле своей, могу что–либо вымолвить. Казалось, прошла вечность, пока я произнёс следующее (слова по-прежнему давались мне с явным трудом, ведь мыслями возможно было выразить куда больше): — Как же понять, кто определившийся, а кто — нет?       — О, здесь и стараний особенных не нужно, — человек засмеялся. За сей вечер это был первый из мною встреченных, кто сумел так искренне выказать чувства свои. — Вон те, — он указал рукою вдаль, и, хотя зрение моё не доставало, я каким–то чудным образом всё же разглядел, как несколько ночных силуэтов подходят чрезвычайно близко к набережной и подолгу глядят в реку, будто решаясь на что–либо, — неопределившиеся. Это значит, что они ближе всех находятся к смерти, хотя пока сами могут того не осознавать. Каждый день она ходит за ними по пятам, дышит в лицо, пока они сидят в душных офисах, и нашёптывает сны, покуда возвращаются с работы в забитых до отвала кабинках поездов… Впрочем, я сразу извинюсь — мне с трудом приходится поддерживать язык и атмосферу вашего века, — лёгкая, но мгновенная улыбка скользнула по лицу его, и человек сразу как–то весь замялся. Преисполненный удивления, я ещё долго разглядывал эти силуэты, которые то качались на носках ботинок, пребывая у самой кромки воды, то смеялись, кто быстрее из них прыгнет в воду, то резко отшатывались, точно осознав происходящее, и всё большее волнение трепетало от того в душе моей. Всё больше происходящее представлялось мне знакомым.       — Пойдёмте, — новый мой знакомец резко подхватил меня под руку, и мы пошли вдаль, шатаясь, точно хмельные бродяги. — А то вы уже начинаете припоминать, а сего здесь ой как не любят.       — Не любят? Что же плохого в том, чтобы вспомнить, как ты здесь оказался?       — Чтобы вспомнить, как ты здесь оказался — ничего. А вот чтобы вспомнить то, что было с тобою до этого… Я забываю об том каждую ночь. Иногда, правда, мне кажется, что я помню свой прошлый день и своё утро, как ложился спать и в молитве не смел подумать ни об чём дурном… Но после, когда попадаю сюда, мне кажется то очередным сном. У вас бывало чувство, что с вами происходило что–то, чего вы вкорне не осознавали? Будто то были вы, но не могли пребывать в самом себе? Киваю. Таковое я испытываю последние несколько часов. Незнакомец странно пожимает плечами и ухмыляется, и я вижу, как удаляется от нас пристань, мосты и вечерняя река, смешавшаяся с небом. Следующие несколько минут мы шли в относительном молчании, и лишь наши мысли мешали полнейшей тишине и темноте на улице. Отчего–то казалось мне, что я могу всецело доверять новому знакомцу своему, коего знаю я от силы полтора часа. Это странное чувство, едва пришедши в мысли мои, так в них и укоренилось, никуда более не девшись. То понравилось человеку рядом со мною, и он стал рассказывать ещё больше: — А насчёт жажды не переживайте даже. Едва ли кто–то здесь знает, как победить её. Я её не чувствую лишь оттого, что я неопределившийся. Я буду решать, что мне делать, уже завтра. У вас же — совершенно иной путь, друг мой. И отчего обращение это так режет слух мой? Однако, едва успел я допустить мысль, что это так, как мой новый знакомец резко изменился в лице и, как показалось мне, даже побледнел, принявшись тараторить что–то едва связное. — Нда, вот ведь удивительные вещи случаются временами! Ещё давеча представить себе не мог, что сумею познакомиться здесь с едва ушедшим, да ещё каковому придётся досконально всё объяснять, а уже сегодня просто слов подобрать не могу от изумления своего, да ещё и вклиниваюсь в совсем немного знакомую мне эпоху! — А эта жажда, — перебил я бормотавшего себе под нос, ощущая, как першение в горле с новой силой захватывает меня, и от звука бушующей неподалёку от нас воды начинает призывно биться сердце, — проходит хоть когда–нибудь? — О, да, само собой, — новый знакомец повернулся ко мне, и даже в таковой полутьме я различил на лице его улыбку. — Но раз вы спрашиваете, значит, пока того ещё не осознали. Впрочем, здесь и с ней пребывают неплохо — это лишь вначале тяжело, — он пожал плечами, желая, по всему видимому, продолжить, однако обоих нас застал врасплох нежданный солнечный свет. Он блеснул откуда–то издалека, коснувшись моей и его одежды, и лишь когда мы обернулись, смог я заметить, как, разрастаясь, плывёт по небу солнце. От знакомого и в то же время нового слова сего стало поистине вкусно и приятно. Пред глазами пронеслись очертания какой–то незнакомой мне местности с пушистыми от травы полями и лугами, в коих нельзя не бегать босым, обрезая об крапиву и рожь все пальцы; и я внезапно вспомнил, что когда–то довелось бывать мне там, встречать всё то же самое солнце, наблюдать, как бежит оно по тёмным холмам, наливая их зеленью, а вдалеке, едва слышная, колышется река и ворчит о наступающем утре. Вспомнил, как ловил росу пальцами с пряной лебеды, купал волосы в желтеющих от рассвета стогах сена и наслаждался, наслаждался, наслаждался, покуда солнце обливало голые руки и ноги тёплым кипятком — что парным молоком с едва надоенной коровы. Мой новый знакомец, прослушав весь сей монолог, вздрогнул всем телом, а после снова обернулся к лучам солнца. Ныне они не просто скользили по одежде его — он будто бы уплывал вместе с ними, растворяясь в огненных бликах.       — Зря вы видели это, ой, зря…– он качнул головою и собирался что–либо ещё промолвить, но лишь тихий вздох услышал я, а после он растворился предо мною, точно его никогда и не было.