Отрекаюсь скандалить

      Я стоял в оцепенении, не в силах сдвинуться с места — так был я ошеломлён картиной сей. Однако же, как вскоре довелось мне убедиться, и свет сей был крайне необычен. Отчего–то я ожидал, что он только лишь коснётся лица моего, пощекочет своим сиянием плечи и растворится на руках, но из него слышались голоса — знакомые ли, незнакомые, едва ли удастся вспомнить теперь! Но они были явственными и хорошо различимыми, доносились прямо из сего сияния, и, казалось, слух мой вскоре переполнится от них, однако… Как быстро и они, и свет белый появились, так столь же скоро и растворились, оставляя меня в почти кромешной темноте, в каковой по–прежнему, освещаемая луною и звёздами, виднелась набережная и спокойная, скользящая под нею река. Я был переполнен чувством сим, хотя едва ли осознавал, что именно чувствую.       Теперь, когда нового знакомца более не было со мною, брести вдаль приходилось одному. Жажда, едва–едва улёгшаяся от приятного общения, ныне снова запершила в горле, сдавив его ледяною хваткою своею, и с большими усилиями приходилось мне переводить дыхание. Покуда брёл, я вспоминал странные слова знакомца моего, наблюдал за людьми, что собирались броситься в воду или спрыгнуть с обрыва, думал о том, что они неопределившиеся, а я вот почему–то нет… Хотя не помню, чтобы удалось мне сделать какой–либо выбор в последние несколько суток нахождения моего в сём месте, а значит, и определяться, по сути, было не с чем.       Спустя неизвестное мне число часов пустого блуждания — ибо едва ли где–то здесь исчислялось время, практически иссыхая от жажды и сдерживаясь, чтобы не начать хрипеть от усталости, я вышел на довольно людную площадь. Под светившим всем собравшимся людям месяцем они смотрелись презабавно: один из них стоял у какого–то памятника — черты скульптуры в полутьме были почти неразличимы, и что–то громко читал; отчего первое, что пришло на ум мне — новое вспомнившееся слово — стихи. Другие, слегка склонив головы, как бы в знак согласия, смиренно слушали его, иногда хлопали в ладоши, прося, вероятно, читать ещё; и лишь одна светившая им луна знала, что это всё как–то не нужно, чёрство и бесполезно… Однако, стоило мне подойти поближе, дабы прислушаться, как я осознал, что читает стоявший у памятника вовсе не стихи, а какой–то длинный, непрестанный монолог, и все, кто находятся вкруг него, совсем его не слушают, а лишь говорят что–то своё. Разговора, по итогу, не получалось ни у кого из них — каждый говорил для себя и слушал лишь себя самого. Подойдя ещё ближе, я с ужасом осознал, что из–за проецирования мыслей своих поступаю ровно также.       — Мы покидаем собственное тело так, как кидаем в мусорный ящик старый пиджак, — произнёс повернувшийся ко мне человек, и я невольно отпрянул: вместо глаз у него виднелись лишь тёмные впадины со смуглой, будто вытекающей из них, жижей.       — Лучше встретиться с призраками, нежели самим превратиться в них, — раздалось где–то поблизости, и вновь я обернулся, и вновь лицезрел то же страшное зрелище на бледном, почти нечеловеческом лице. Едва ли фигуру сию можно было назвать теперь иначе, кроме как мертвецом.         — Рай — это надежда? Или он также реален, как земля и небо?       И всё в том же духе, всё теми же загробными голосами, всё с теми же мёртвыми человекоподобными лицами. Фигуры проходили мимо меня, подталкивая, и не было ясно, куда идут они, и видят ли вотще меня. Я приближался к той, что стояла ближе всех к памятнику.       Только теперь отчётливо стало понятно, что, в действительности, человек обращался не к пребывающей рядом с ним толпе — отнюдь. Он говорил с камнем. Жестами, мыслями, подхрипловатым, напоминающим скрип стонущей от ветра осины голосом — он общался с изваянием, что кто–то когда–то установил здесь в честь какого–то, вероятно, выдающегося лица. И тут, не успев ещё достигнуть его, я опешил, остановился на месте. Человек неожиданно обратился ко мне.         — Видишь все эти фигуры? Ты абсолютно прав, едва ли хоть кого–то из них можно назвать теперь людьми. Однако и до мертвецов им ещё куда как далеко — не все этапы пройдены. Кроме жажды здесь есть ещё одна проблема — голод. Когда человек попадает сюда, у него так много мыслей, что рано или поздно он начинает голодать по обычной речи. Он лишь думает, проецируя всё из головы своей вслух, а в действительности того не желая. Собственные мысли заполоняют его настолько, что желание говорить с другими, более–менее живыми существами у него пропадает вотще, и он замыкается в себе, принимаясь вести диалоги, уходя, таковым образом, совершенно в себя, — он закончил, и взгляд его метнулся к памятнику. Я долго молчал. Даже мысли ни одной в голове не было, как ни странно.         — Они потерявшиеся, — вновь подал голос новый мой знакомец. — Иногда бывали случаи, что кто–то из них становился вернувшимся, но это большая редкость.         — Неопределившиеся, потерявшиеся… — я покачал головою. — Кем же тогда следует быть, дабы не попасть ни в одну негативную категорию?       Тёмная фигура долго молчала. Так долго, что мне стали уж закрадываться мысли, что он ненароком прикорнул.         — Живым, как бы странно ни звучало это в сём месте, — он обернулся ко мне, и я заметил на расплывшихся губах его, точно зарю утром на небе, улыбку, каковой отчего–то совсем не ожидал. — Но ты на верном пути. И даже не от корыстных целей, что ныне в голове у многих, а от любознательности.       Я слушал его молча, не перебивая ни мыслями своими, ни вслух. Лишь один вопрос по ходу всей речи собеседника моего пришёл в голову: «Хорошо то или плохо?» Он усмехнулся и снова устремил взгляд вверх, к памятнику.         — А ты попробуй спросить у изваяния. Иногда покрытый бронзой камень может сказать куда больше, нежели люди — друг другу.       Я повиновался. Меня действительно гнало вперёд любопытство, хотя пока что мне и не была ясна степень его. Осторожно, точно боясь, что скульптура рухнет, тронул памятник, посвящённый неизвестному, за плечо, и луна в то самое мгновение проскользнула меж нами — мною и новым товарищем моим. И отчего–то в чертах лица его… Нет, я не мог поверить! Ровные, прямые скулы на обезображенном разве что измождённостью да недосыпом лишь выделяли прямое бледное лицо; глаза, всё такие же серые, мудрые, смотрящие куда–то совершенно вглубь тебя, лучились не привычной мне тоскою и грустью — именно таковым запомнил я его, а, как ни странно, радостью. Как перед глазами, пронёсся предо мною пасмурный Петербургский март. Я вспомнил, как прибегал на квартиру к этому человеку и, едва переводя дыхание, написал короткое:       «Александр Александрович! Я хотел бы поговорить с Вами. Дело для меня очень важное. Вы меня не знаете, а может быть, где и встречали по журналам мою фамилию. Хотел бы зайти часа в 4».       Сердце не переставало колотиться, а ответа от него всё не было и не было. Помнил, как вышагивал из стороны в сторону в стенах редакции, устав, присаживался в кресло, ёрзал, по новой вставал и принимался ходить… Тогда ещё, впопыхах, нацарапал новое:       «Я — поэт, приехал из деревни, прошу меня принять»       И снова — ни ответа, ни привета. Не выдержал. Просто поднялся и бросился в морозный питерский март к нему, к этому человеку с выразительными и пронзительными глазами и глубоким, таящим в себе большой ум и опыт лицом. Сердце, меж тем, продолжало метаться в груди в лихорадке — что тебе несвободная птица в клетке. Руки нещадно потели, да и из–под тёплой шапки едва–едва прощупывался пот от нервов.         — Аристон… Если помните… Можете звать меня так, — слабо, будто сами собою, без воли моей, произнесли губы мои.         — Что ж, Метеор, входите. Или, если угодно, влетайте, — повторил он до боли знакомые мне слова — и, о! Как после них всколыхнулось сердце моё! Вспомнился (даже год — 1914–й), и «Берёза», и этот ненавистный ныне «Аристон», и редактора, что вечно, когда бы ни пришёл к ним я, уточняли: «Как? Повторите–ка ещё раз? Осенин? Весенин? А! Есенен!»       Я помнил, как открывал он мне дверь. И всё те же ясные глаза тогда смотрели на меня. Не тот это был уже человек, что в последние годы казался бледным и едва ли дышащим, а иной, какового помнил я — полного жизни, энергии, стихов и вдохновения Блока! Видеть дорогого друга здесь — в месте сём! От переизбытка чувств оба мы внезапно подскочили друг к другу, принявшись обниматься, и, казалось, даже сама тьма расступается пред сим выражением дружеских чувств.       — Александр Александрович, как же так, ведь вы…       — Ничего не спрашивай, Серёжа, тут не место, — тихо, почти заговорщическим тоном проговорил он мне и вновь бросил взгляд к памятнику. Я сделал то же самое и едва не потерял дар речи вовсе. Мне казалось теперь, что очертания скульптуры один–в–один похожи на меня… Жажда по–прежнему одолевала, но не с тою уже силою, что доселе. Унимать её, как довелось узнать мне, помогала лишь одна вещь: общение с теми, кто был дорог мне. Однако же вспоминать об том предстояло ещё много и, вероятно, не скоро. Я едва–едва помнил Блока. Его фигуру, взгляд, отношение ко мне. Почему–то припоминалось ещё его:

О, я хочу безумно жить: Всё сущее — увековечить, Безличное — вочеловечить, Несбывшееся — воплотить! Пусть душит жизни сон тяжелый, Пусть задыхаюсь в этом сне, — Быть может, юноша весёлый В грядущем скажет обо мне: Простим угрюмство — разве это Сокрытый двигатель его? Он весь — дитя добра и света, Он весь — свободы торжество!*

      Даже наше с ним знакомство, кое впервые состоялось в Петрограде, хотя вроде как и раньше мне немало доводилось слышать об нём. Он знал обо мне многое и о многом, вероятно, умалчивал, а я… Помнил ли я что–то сам о себе? Покуда говорили мы, я не раз смотрел прямо в глаза собеседнику своему, но радостное чувство отдавалось в груди моей уже от одного лишь осознания того, что в сём странном месте встретил я знакомого мне человека.       — И от одного лишь осознания сего хочется жить — понимаешь, жить? Чувствуешь, как глаза твои снова наполняются светом, и теплом, и прежней яркостию; что вновь можешь воспринимать ты не белый свет, а различать предметы и очертания, всё, что окружает тебя ныне…       Я практически не слушал его. Он говорил истинные, но слишком известные мне ныне факты, от коих я если не отвык, то проникся к ним душою настолько, что едва ли замечал их существование. Ныне те первые мгновения, когда получил я назад и слух, и зрение, и чувства казалось мне чем–то далёким, любопытство моё гнало меня куда далее: кто я? Что я?       — Александр Александрович, а вы–то сам как здесь…       Он остановил меня лёгким мановением руки, и я послушно, даже не желая, прочем, того, встал на месте. Навстречу нам шла девушка — то угадывалось по фигуре её и платью. Лица мы различить не могли из–за вуали, накинутой на него, однако же почему-то оба, как только послышались хрупкие её и неспешные шаги по тротуару, приятно вздрогнули, и уже после, когда проходила она мимо, долго вдыхали ветер, унёсший запах её.       — Видишь? Об том я и говорил! — как–то восхищённо, совсем по–мальчишески, произнёс Блок, готовый, как показалось мне, чуть ли не хлопать себя по коленкам от охватившего его удовольствия. — И каждый вечер, в час назначенный       (Иль это только снится мне?).** Но разве похоже всё это на сон?       — Александр Александрович, — я качнул головою, слегка тронув, при том, мужчину за плечо, — но объясните толком, что здесь происходит? И едва ли место сиё кажется мне знакомым — не то Питер–град временами возникает, не то — вдруг Белокаменная оборачивается.       — Пустое! — он качает головою, снимая шляпу свою и принимаясь как–то совершенно весело размахивать ею. — Разве можно размышлять об чём–либо ином, когда каждое твоё сновидение становится явью едва ли не на каждом шагу? Я остался в стороне, не решаясь найти ни слов, ни противоречий на высказывание сиё. Ибо меня волновало ныне совсем другое.       Но каждый раз, чем сильнее пытался я припомнить, что именно произошло со мною, как очутился здесь, и кто я есть, голова будто давала мне ответную оплеуху, и боль врезалась в уши и всё существо моё. Временами доводилось мне вспоминать отрывки, а после казалось, что то было сном и уж точно происходило не со мною. Блок, меж тем, замолчал. Мне и поныне казалось странным, что вспомнил я именно его из всех здесь присутствующих. С ним, впрочем, и жажда слабела — только вопросов накапливалось лишь всё больше. А те из знакомых лиц, что мельком встретил я на улице, быстро угасали для меня, точно и вовсе никогда я их не встречал. Впрочем, может, именно так оно и было?       По крайней мере, ныне, именно с Александром Александровичем появилось осознание, что я здесь не так уж одинок, и поддержку вполне себе можно отыскать. Поэт незамедлительно кивнул, услышав мысли мои:       — И не только поддержку, но и истинный путь. Впрочем, если бы не ты, я едва ли сумел бы отыскать его сам. Покуда мы живём, то, так или иначе, забываем, что не следует создавать кумиров себе, ибо равны люди меж собою и нет меж ними никого, кроме лишь образцов да подобий Единого. И в каждом из нас — лишь воплощение Его; в каждом из нас — лишь высшая воля Его; и действуем мы, исходя из понятий Его одного. Словно мыслящие в здешнем месте, мы слушаем лишь себя самих, не ручаясь, что есть некие, кто готов нас услышать и непременно услышит, но лишь продолжаем бормотать что–то под нос себе, сами не осознавая, что давно уже ведём беспрестанный монолог о сущем и том, что давно уже изведано, — на мгновение он замолк. Слова его вызвали такой отклик во мне, что я не находил даже, что помыслить в ответ. Но мужчина и сам вскоре прервал молчание: — Истинно, это — одна из наивысших человеческих ценностей — осознать, что ты не одинок в мире сём и есть да услышащий и понявший тебя.       — Александр Александрович, но разве…       Я не успел домыслить, как свет белый — уже такой знакомый мне! — распростёр пред нами объятия, врываясь в пустынную темноту ночи, и коснулся пиджака давнего приятеля моего. Я скорее инстинктивно, нежели чувствами, осознал, как слёзы выступили на лице моём, ибо уже осознавал, что сейчас произойдёт. А он улыбнулся мне последнею улыбкою, растворяясь в белом сиянии, что с каждым мгновением всё сильнее поглощало теперь его. И я осознал тогда, что мы проговорили так много. А всё ни о чём. _________________________________________________________ *А.Блок «О, я хочу безумно жить…» **А. Блок «Незнакомка»