Into the Unknown

Ко встрече с Альбедо Джинн готовилась как к итоговому экзамену, по крайней мере морально. Приходилось иногда напоминать себе о своей должности и статусе рыцаря Одуванчика, чтобы глобальная ответственность перед всеми мондштатдцами частично вытеснила личную ответственность перед своим доверенным лицом. Круг самых близких и уже введённых в суть дела она собрала, и теперь все стояли в ее кабинете, в ожидании профессионального заключения. — Составим клиническую картину, — сразу же перешёл к делу алхимик. — Судя по вашим словам, до этого был светлый промежуток, проходит бессимптомно некоторое время после ранения. Я не сильно хорош в медицине, но если у него была сильная травма головы, то вероятнее всего это сказалось на его памяти. Джинн торопливо и как можно точнее рассказала про прошлое поступление Кэйи на лечение в церковь, на что молодой человек покачал головой: — Думаю, он вас-то ещё помнит только из-за сильной эмоциональной связи. Покажи ему того же Вагнера, и он пойдёт знакомиться с ним как в первый раз. Похоже на повреждение внутренних тканей, гематома или ещё что. — С этим можно что-то сделать? — влезла Барбара. — Ты знаешь, я могу лечить практически все. — Но не откачать кровь из черепа, если у него внутренняя гематома, — тихо заметила Сахароза. Все повернулись на неё, и девушка виновато опустила глаза. — Если Сахароза права, то мы ему вряд ли поможем. Давайте честно, никто в Мондштадте не возьмётся за такое рискованное вскрытие, а везти или приглашать кого-то уже бессмысленно, до Ли Юэ минимум трое суток на лошадях, которых у нас нет. Мы не успеем, а кровь уже скопилась и давит. Просто позаботьтесь о нем, — безэмоционально подытожил Альбедо. — Что это значит? — дрожащим голосом переспросила Барбара. Джинн приобняла сестру, и та с готовностью уткнулась в подставленное плечо, не дожидаясь ответа, который и так стал очевиден для всех собравшихся. — Я все поняла, — глухо произнесла магистр. — Я отправлю письмо Дилюку. Письмо, потому что придти и сказать все лично она побоялась, но о том, что собрать все слова в письменном виде будет ещё сложнее, она не подумала. Получилась сухая констатация фактов, которую Рагнвиндр перечитал трижды, прежде чем окончательно осознал, а после этого ещё трижды хотел подорваться и поговорить с магистром с глазу на глаз, но Кэйа смещал на себя весь фокус внимания. Все не могло произойти так быстро, это было просто комично. Стучась к рыцарю, слава богу, Джинн мелко подписала домашний адрес капитана, Дилюк давал мысленно обещание, что если это шутка, Ордо Фавониус он развалит в тот же момент, но бледное лицо Альбериха заставило усомниться. — Тебе что-то рассказали? — тускло поинтересовался Кэйа, без лишних разговоров впуская внутрь, он прекрасно все понимал и так. Джинн приходила с утра и клялась что-то сделать, размыто объясняла произошедшее с научной точки зрения, явно пересказывая чужие фразы, но не смотрела в единственный глаз, слишком увлечённо разглядывая побелку на стене. Наверняка и винокуру она уже все донесла, поэтому его присутствие не удивляло. — А почему ты сам молчал столько времени? — не выдержал Дилюк. — Ты мог попросить помощи, мы все бы решили, нашли бы всех лучших целителей! — Избавь меня от этого, пожалуйста. Дилюк замолчал, теряясь от такого резкого ответа. На лице капитана явно читалось нежелание слушать как его отчитывают. — Не сказал, значит, не хотел. Может, оно и к лучшему. — Рагнвиндр уже собирался возразить, но Кэйа жестом его остановил. — В бездну вообще все это, хватит, Дилюк, послушай меня хоть раз. Я бы и не стал тебе говорить, но раз ты уже здесь, я забываю слишком многое. Я боюсь забыть и тебя. Да, ты меня ненавидишь и все дела, но мне достаточно просто видеть тебя хотя бы иногда. Мне это помогает. — Я не ненавижу тебя. Мне было восемнадцать, я был импульсивным, нам обоим было тогда тяжело, — слова Дилюка вызывали какое-то странное тепло, и капитан силился понять почему, но не мог. Все мешалось в бесконечную кашу из обрывков мыслей. — Прости меня за ту ночь. — Не извиняйся, — с кривой, будто приклеенной улыбкой, произнёс Кэйа. — Я не помню её. И, если честно, я помню только тебя, и то частично — где-то в середине огромный пробел. Наверное, ты его и имеешь в виду, но мне нечего тебе на это ответить. Кажется, я тогда был в тебя влюблён. Возможно, я тебе говорил? Это все так больно, чертовски больно, больнее прямого попадания топором митачурла, больнее, чем вытаскивать из раны зазубренное острие хиличурлской стрелы. Дилюк неловко приобнял рыцаря. — Говорил, — безбожно соврал он. — А я тогда сказал, что люблю тебя. Дилюк не видел, но Кэйа счастливо и наконец-то искренне улыбнулся и зарылся носом в чужие волосы. Дилюк думает, как же много времени они упустили в своих обидах и травмах. Об этом сложно не задумываться, особенно теперь, когда для Кэйи каждый день не похож на другие только потому, что остальные дни он больше не помнит. Возможно, если они поговорят и все решат настолько, насколько это возможно, все снова будет хорошо. Он ненавязчиво узнает у магистра все о болезни, и хотя прогнозы не самые утешительные, последнее, что он может, это портить Кэйе жизнь напоследок. Он приходит к нему снова и снова, каждый раз боясь, что будет слишком поздно, но Альберих всегда улыбается так приветливо, а бездумно тянется целомудренно целовать в щеку в знак приветствия и благодарности так мягко, что все плохое как-то очень плавно отходит на второй план. Он не просит ничего большего, ничего не рассказывает, но слушает все вплоть до поэтапного изготовления вина всегда с интересом и просит как раньше посидеть с ним подольше, пару раз случайно сказав, что Аделинда опять будет ругаться и передаст отцу, что они сидели допоздна. Рагнвиндр не поправляет его (первые парочку раз таких оговорок он пытался, но Кэйа выглядел слишком растерянным), садится на кровать, притягивает за плечи и целует в макушку, успокаивая. Он безумно милый и открытый без вечного щита из шуток-прибауток и прочего. От прежнего Кэйи в нем остаётся все меньше. В очередной раз приходя навестить Альбериха, винокур цепляется пальцами за жесткие стебельки лилии каллы — раньше Кэйе они очень нравились, хотя за счёт своей твёрдости и не поддавались маленьким пальцам, отказываясь сплетаться в тоненький венок. Где-то внутри ещё теплится надежда, что все будет как в романе: этот глупый рыцарь посмотрит на цветочки и все вспомнит. Ну и может быть пострадает пару дней от мигрени, чтоб неповадно было больше бросаться в бой сломя голову. Дилюк твёрдо в этом уверен, по крайней мере, он хочет в это верить. Он продолжает верить, что все будет хорошо, когда стучится в темное дерево дверей казенной квартиры, вновь и вновь навещая рыцаря. Верит, даже когда после путаных шаркающих шагов замок скрипит, и в проеме на него смотрит знакомый глаз. Кэйя смотрит растеряно и устало, насколько позволяет судить об этом слишком длинная челка. Он даёт Дилюку пару секунд собраться, слушает приветствие, смотрит на букет, а затем тускло интересуется: — Извините, а вы кто? И кажется, что тонкие цветочные стебли мгновенно обросли сотней острых шипов, жалящих похуже острых стрел хиличурлов даже через толщу кожаной перчатки. Дверь захлопывается, шаги отдаляются, так и не дождавшись ответа. Лилии Дилюк все так же молча оставляет на крыльце, не найдя фраз, чтобы исправить ситуацию. Возможно, капитан подберёт их позже, возможно, это временное обострение болезни отойдёт через пару дней. В конце концов, Альбедо говорил, что время в запасе есть, жаль, что не уточнил сколько именно, но в следующий раз мастер Рагнвиндр уже не будет стоять истуканом. Следующего раза не было.