Иные времена

      Дворники, истошно поскрипывая, скользили по стеклу в попытке справиться с ливнем. В такую погоду ни один человек в здравом уме не высунул бы носа из дома. У Бонни Беннет же были на то веские причины. Глаза уже не первый час слипались от усталости, а руки до побелевших костяшек сжимали руль, цепляясь за тот, как за спасательный круг. Бонни не могла позволить себе остановиться ни на минуту. Ехала и ехала, уставившись стеклянным взглядом вперед, не в силах сглотнуть едкий ком в горле. Она все делает правильно. Она должна забыть. Забыть об этом мрачном годе ее жизни. Вычеркнуть, стереть, поджечь этот отрезок времени и равнодушно развеять прах событий по ветру. Отказаться от того, что породила, чтобы иметь возможность жить дальше спокойно. Младенцы на заднем сидении заливались плачем, словно зная, что их ждет. Въехав на подъездную дорожку, Бонни заглушила мотор и на несколько секунд так и застыла с руками на руле, вглядываясь в здание напротив. Против воли сердце растерянно загрохотало между ребер. Приют был именно таким, каким она видела его на фотографии. Кирпичное здание, выкрашенное в грязно-голубой, казалось скорее отталкивающим — этакая тюрьма, замаскированная под благородные намерения. Заостренные к верху окна сонно золотились от света фар, а на самом верху приюта яростно покачивался из стороны в сторону витиеватый флигель, негромко поскрипывая на ветру. Спустя не один день в дороге, она наконец добралась. Но чертово облечение все не приходило. Наоборот, словно в животе зашевелился клубок со змеями — так ей было паршиво. Бонни высунулась из машины, и шквал легких капель тотчас осыпался ледяной крошкой на бледное, осунувшееся лицо. Дождь сменился промозглой моросью. На долю секунды засомневавшись, Бонни обернулась. Взгляд огладил сморщившиеся, маленькие лица. Руки отлично помнили, насколько бархатная и нежная кожа у этих двоих. А еще то, как приятно от них пахнет молоком и чем-то невероятно сладким… На глаза навернулись, как ей казалось, уже давным давно высохшие слезы. С силой оттолкнувшись от сидения, Бонни вышла и запустила руки в волосы. С минуту так и стояла — неподвижно, сгорбившись и пытаясь успокоиться. Но быстро поняла, что зачатки ее истерики и все плохое закончится лишь тогда, когда она покончит с тем, зачем приехала. Тихий всхлип унес ветер. Покивав самой себе, девушка вздохнула, опустила ресницы и уверенно схватилась за ручку задней дверцы. Мальчик и девочка продолжали плакать. Бонни так и не дала им имен, боясь привязаться. Подхватив переноски с младенцами, она, даже не захлопнув дверцу, поспешила к приюту. Каждый шаг давался с трудом, перед глазами все качалось от перенапряжения и усталости. Одна ее часть надрывно кричала о том, что мать не должна бросать своих детей, как надоевшую игрушку. Другая же вкрадчиво и благоразумно напоминала, кто отец этих чудовищ. Именно. Чудовищ. Она никогда не сможет полюбить их. Изо дня в день Бонни твердила это себе как мантру. Внезапно мальчик забарахтался, тряся ручками, и сумел легонько пихнуть Бонни в ногу. Она всмотрелась в его глаза. Серо-голубые, на раскрасневшемся заплаканном личике они казались и вовсе какими-то неестественно огромными и особенно ясными. Взгляд этих глазок задержался на ее лице, в то время как маленькие губки продолжали сжиматься и выгибаться подковкой от плача. Совсем крохотный кулачок потянулся к ней, словно прося взять на руки. Бонни отвернулась и горько вздохнула. Нет. Она не может. Просто не может. — Простите… простите… простите… — тихо шептала она, поднимаясь по широким ступеням и поджимая дрожащие губы. В тот дождливый день у порога приюта Святого Габриэля служительница нашла двух малышей. Еще совсем крошек, появившихся на свет не больше недели назад. Оба истошно плакали, и небо горевало вместе с ними.