На берегу неба

      Марку иногда нравится думать, что Лара — его дочь. Эта девочка — лучик света, который каждый раз дарит ему такой заряд позитива, что он готов просто пойти и свернуть горы, сделав это с улыбкой, — такая энергия исходит от этого ребёнка. Он ловит себя на этой мысли всё чаще, но поделать с собой ничего не может: давно ведь обещал всем, что в тридцать три женится и обзаведётся семьёй, которую представлял себе много раз. Значит, не судьба, не срослось — Марк каждый раз говорит себе это и смиренно опускает взгляд на фотографию, стоящую рядом с синтезатором. Там они с Юлей улыбаются, не ощущая на себе веса ещё двенадцати непростых прожитых лет на своих плечах, и глаза светятся — Тишман вот-вот поцелует её впервые и признается в том, о чём больше не хотел молчать. Им тогда будет хорошо рядом друг с другом — хорошо настолько, что Марк осознает даже, почему не хочет видеть рядом с собой никого другого. А потом они просто расходятся, практически молча, не обговорив ничего толком, и Тишман, готовый выть от безысходности, решается всё-таки на некоторое ограничение на проведение с ней времени. Обстоятельства за него, и поэтому они практически не видятся — Марку и правда становится чуточку легче. Он находит слегка ироничным тот факт, что тридцать три сейчас Юле — тот возраст, про который она заявила примерно то же самое, что и Тишман.       Но Марк не понаслышке знает, что ей безумно сложно: она столько пережила, столько повидала и о стольких вещах молчала, что он сам удивлялся, почему она до сих пор так лучезарно улыбается и заставляет его забыть, как надо дышать. Юля была частой героиней его снов: они сидели рядом, прижимаясь друг к другу и чувствуя даже дыхания, Марк уложил свою голову поверх её и смотрел вдаль, не говоря ни слова — такая тишина могла бы резать, давить со всех сторон и заставлять чувствовать себя лишним, но в этот момент даже думать боялся: нарушит покой и всё разрушит, как уже сделал сам со своим счастьем, отдавая всего себя Юле. Он оказался рядом, когда так нужен был, и несмотря на всю боль, друг другу причинённую, Марк наплевал на самого себя и оказался рядом, заполняя пустоту своим голосом и чувствуя ответное лишь дружеское тепло. Тишман пожертвовал своим спокойствием и не смог сдержаться — сердцу ведь и правда не прикажешь. Он снова смотрит на неё как в первый раз, ясно слыша, как в голове проносится целый табун мыслей и потаённых желаний о них двоих. В какой-то такой вечер они так и сидят, обнимают друг друга, смотрят вдаль и думают каждый о своём, но Марк знает, что на том далёком берегу — дальше, чем край земли, где-то на небе, — они друг друга нашли именно так и не иначе, кроме как полноценные родственные души.       Сегодня исторический день — они смотрят финал такого масштабного проекта, и этот момент Юля предложила разделить на них двоих из всех участников, раз уж всей большой командой сделать это не удалось. Тишман предложил позвать всех к себе: места хватит, да и он хочет, чтобы дома не было так одиноко. Марк бы не отказал, как бы ему иногда ни хотелось научиться этому — не может он пойти против самых дорогих ему людей. Он знает, как это выглядит, но убеждает себя, что поступает исключительно как друг, безбожно обманываясь. Был бы другом — не смотрел бы так на Юлю, поющую что-то хохочущей и подпевающей Ларе. Она прыгает к Паршуте на руки, обвивая шею, и та поднимает девочку, кружит по комнате и садится с ней на диван. Марк застыл, глядя на эту картину, — слишком большая доза несбывшихся фантазий на один вечер. Он не сразу замечает, что Юля приглашает его присесть рядом, пока мама Лары не выдёргивает его из того нереального мира и не указывает на свободное место. Мужчина согласно кивает и присаживается рядом, забирая Лару и сажая между ними, потому что «она ведь уже такая большая девочка, надо сидеть сама, как все взрослые»*. Он упускает из внимания Юлин взгляд и мягкую улыбку, её короткий поцелуй маленькой Лары в её щёку, но даже сквозь кофту ощущает, как она касается его плеча. Они слушают вступление от двух Тимуров, и Марк отвлекается лишь на секунду, но сталкивается с таким проницательным взглядом серых глаз Лары. Тишман замер и снова не мог не отметить, что это, наверное, самый умный ребёнок, которого он встречал. Ей ничего даже говорить не нужно — кажется, она и так знает всё обо всех. Марк сам не понял, как прочитал в её взгляде, что всё обязательно будет, сложится, и это его неожиданно расслабило: в конце концов, он собрал друзей здесь не для самобичевания. Когда заканчивается его номер, мужчина с хохотом падает на пол, имитируя сражающий наповал эффект Юлиных слов, и она искренне смеётся, не может отвести глаз от этого самого несерьёзно-серьёзного мужчины в её жизни и знает, что он заслуживает самых ценных благ этого мира. Она тащит его за ногу, потому что хочет слышать, как он смеётся — вне рамок съёмок он стал делать это заметно реже. Оказавшись уже в дверном проёме, Марк отпускает всё лишнее окончательно, и нет ничего, кроме этой игры. Вставая, он чувствует объятия Юли и обвивает её руками в ответ, останавливается и с лёгкостью валит её на пол, прижимая к себе и щекоча. Лара прыгает на них сверху, и они дурачатся под смех Ксюши и какие-то попытки Артёма перепеть «Незабудку». Они успокаиваются, но Юля не хочет, чтобы это прекращалось: Тишман стал слишком задумчивый, и это, кажется, так надоело скрывать за тенью улыбки, что он и пытаться перестал. Паршута пока не сдаётся, превращая это всё в сарказм и самоиронию, потому что так, наверное, не заметно ничего из того, что приходится взвешивать на чашах внутренних весов.       Юлин номер снова погружает Марка в тот самый сон, который после съёмок снова всплывал в его сновидениях. Он только сейчас видит, что именно выражало его лицо, но это даже сегодня не так волновало его. Тишман снова не здесь, и Юля это замечает, но прерывать не смеет — сама знает и не может перестать думать, что Марка не заслуживает после всей той боли, которую они испытали. Он снимает её на видео и выкладывает в инстаграм, попутно ещё раз приглядываясь к красивому и такому спонтанно выбранному ею самой кольцу — творческая натура проявляется везде. Он откладывает телефон и видит Юлино лицо, озарённое ясным взглядом её невероятных глаз и сияющей улыбкой, полной неподдельного восторга от только что увиденного. Они оба прошли путь из девяти разных песен, съёмочных дней, примерок и репетиций, но смогли увидеть результат только на экране спустя уйму времени. Марк тогда чувствовал себя особенным — песни его подруги будто были обращены к нему, но он, провожая её после очередных посиделок дома, снова и снова просит себя перестать выстраивать фасад из надежд. Тишман не знал, насколько же ему не показалось, но давал себе волю на сцене, смотря только лишь на одного человека из всего зала. Конечно, он мог списать это на что угодно, и никто бы не усомнился, да только он устал врать. Марк заливается смехом вместе со всеми, когда слышит подколки в сторону Юли от Славы и Толи, проглатывая ревность и желание дать себе смачный подзатыльник за мысль о праве на это чувство.       Первыми уходят мама Лары, забирая дочку, и ещё одна её близкая подруга. Марк прощается с девочкой с особенным трепетом, прекрасно зная, что они ещё долго не увидятся. Она напоминает ему про подаренный рисунок и просит посмотреть на него ещё раз, и Марк послушно кивает, отмечая про себя, что эту просьбу он будет исполнять не раз. Он двинулся на кухню, застав там доедающих Ксюшу с Артёмом, и направился в сторону подоконника, где был оставлен этот подарок. Тишман сам не знает, сколько так простоял, рассматривая старательно выведенные линии и неаккуратно, но с усердием раскрашенных Дядю Марка и Тётю Юлю. Ксюша и Артём творчество оценили — Тишман и Паршута правда очень похожи: ходят вокруг да около. Мужчина что-то кивает им, провожая до двери и обещая им обоим меньше себя грузить и обязательно обдумать предложение снять кое-что вместе с ними. В кухне стало тихо, и поэтому Марк снова поспешил туда, чтобы позволить себе ещё немного побыть ребёнком, пусть он уже и не верит в чудеса давным-давно.       — Марик, — слышит он тихий оклик сзади и неспешно разворачивается.       Юля стоит в проходе и переминается с ноги на ногу, поглядывая то на него, то на лист в его руках. Марк потупляет взгляд и снова обращает внимание на рисунок.       — Не уходи. Пожалуйста, — он замолкает и хочет прибить себя за эти слова.       Тишман так жаждет выкрутиться, продолжить говорить и упомянуть их дружбу, и почему просит остаться именно свою подругу. Почему-то он так желает, чтобы она посидела ещё немного и поехала всё же домой — Марк, если честно, боится сказать эти слова и всё разрушить снова, но что-то внутри требует её присутствия рядом. Но Юля вдруг облегчённо, тепло и немного смущённо улыбается, маленькими шагами двигаясь в его сторону.       — Я и хотела спросить, могу ли я остаться тут ещё, — Юля смотрит ему в глаза, и Тишман замирает, чувствуя нутром, что за этими словами кроется непростая причина.       Он снова юноша из Махачкалы, который верит, что когда-нибудь найдёт ту самую, с которой будет делить на двоих всё — и в горести, и в радости в прямом смысле этих слов. Юля сейчас стоит перед ним с открытыми нараспашку душой и сердцем — такая уязвимая для любых его слов, адресат у которых — сразу её сердце, и рядом с Марком она позволяет себе любые слабости. Паршута признаётся себе, что устала сомневаться, строить догадки и анализировать его слова и действия, ища взаимность и ответ на вопрос, простил ли он ей всю причинённую боль.       Молчание затягивается и становится слегка неловким. Юля аккуратно забирает у Марка рисунок, задерживая свои пальцы на его руке, внимательно разглядывает лист и сталкивается с взглядом слегка уставших светло-серых глаз.       — С тобой, Марк, — заканчивает она свою фразу. — Остаться здесь с тобой.       Он неверяще смотрит, слыша акцент на себе. Ему и просыпаться не надо, оказывается, чтобы такое чудо случилось и с ним. Вмиг словно какой-то светлый луч озаряет его лицо, и Марк улыбается ей ответной расслабленной, такой счастливой улыбкой, забирая у неё рисунок и кладя рядом, на стол. Юля понимает, что сейчас сделала, и жалеет лишь о том, что боялась раньше.       — Иди ко мне, — шепчет Марк, затягивая её в объятия и прижимая к себе уставшую от всего этого свою, как он так надеялся, девочку.       Юля гладит его по спине, покачивается вместе с ним и надеется, что он не заметит её слёзы — сам ведь тоже тогда заплачет, настолько он эмпатичный и эмоциональный. Тишман целует её куда-то в волосы и ждёт, когда им обоим надоест стоять вот так, отдавая друг другу всё, что накопилось за такое долгое время и что требовалось поделить только лишь на двоих. Юля потом всё же первая выберется из кольца его заботливых рук и будет награждена долгожданным поцелуем, который им обоим так не захочется прерывать. Конечно, они будут целоваться хоть весь оставшийся вечер, но это чуть позже — сейчас есть момент поважнее, и они не смеют сбивать ритм, который в унисон поймали их сердца, сломав, наконец, все мыслимые и немыслимые преграды.