Money from Hell

По скользкой дорожке медленно шагаю в ад Грозы депрессивности, потерянность в глазах Но мы танцуем под тусклой люстрой наших сомнений Быть счастливым без ярких фильтров и приложений Уже не нужно то, что раньше было таким важным комната — вышел покурить

***

Полдень. Небо безоблачное. Солнце яркое. Пусть ветер дул прохладный, было довольно тепло для конца осени. Но кое-где под высокими деревьями лежал мокрый снег. Хотя погоду не поймёшь. Ещё день назад тёмные тучи высыпали ночью щедрую порцию снега на все районы города по порядку. В подземное метро кучами заходили жители, и такими же кучами вываливались из него наружу, щурясь от солнечных лучей. Лучи припекали. Машины непрерывно ехали мимо и сигналили. Светофоры горели, пищали, мигали. На улицах было очень шумно и живо. Люди в тонких курточках плотным потоком спешили по своим делам. Молодые девушки резво перебегали дорогу, придерживая верхнюю одежду изящными ручками, стучали толстыми каблуками по серому асфальту. Мужчины важно говорили по телефонам, торопились на свои рабочие места, поправляя пиджаки на ходу. Даже старики, которых редко можно заметить в оживленной толпе мегаполиса, куда-то направлялись. «Чем вообще можно заниматься в их-то возрасте?» — думал выделяющийся среди этой массы своими розовыми волосами молодой мужчина, проезжающий мимо в сторону относительно спокойного района в отличие от центра. Санзу Харучиё, сложив руки за спину, насвистывая несложный мотив и перекатываясь с пятки на носок в классических туфлях, поднимался на лифте в одно из своих самых любимых мест в этом городе — в их с Коко и братьями Хайтани пентхаус. Пентхаус воспринимался им как полная свобода. Свобода от всего: от любых рамок, ограничений, недовольств и наполненого желчью и лицемерием людского мнения. Стоя у панорамного окна, даже кожей всегда чувствовалась полная независимость. Делай, что хочешь, думай, что хочешь — тут тебя никто не достанет. Идеальное место, чтобы временами сбегать. Место, где можно спокойно подумать, отдохнуть и разрушить очередной кусочек от себя. Пока кусочки не кончатся совсем. И сейчас, находясь в этом огромном помещении в одиночестве, Санзу просто смотрел на оживленный и такой гнилой город с такими гнилыми жителями. С высоты не видно сияющих взглядов и чужих счастливых улыбок. Но Харучиё знал, что они красуются там внизу на страшных пустых человеческих лицах. Улыбки, что скрывают за собой острые лезвия, готовые полосить по груди ближнего раз за разом. Глаза, готовые оставлять свежие, новые раны поверх старых, но всё ещё ноющих. И ныть будет до самой смерти. Ничего не сможет этого излечить. И Харучиё знал это прекрасно. Он не просто так придерживался такой философии. Он может привести не одну ситуацию, когда ему делали больно. «Не знаю, можно ли оправдать этих людей из-за обстановки, в которой они выросли?» — Санзу часто задумывался об этом, пытаясь отпустить обиды. И он отпустил, можно сказать — простил, но ответа так и не нашёл. Хотя, он выучил это ещё в детстве, именно из-за смены условий в его жизни всё когда-то начало падать в бездну. В детстве, которое оборвалось, когда бизнес отца прогорел, и семья обанкротилась. А как известно, Япония безжалостна, если дело касается работы. И уровень жизни безвозвратно снизился, буквально пошёл на дно. Не медленно, но верно. И мать шестилетнего Санзу, которая, — по предположениям её сына сейчас, — была с отцом только из-за денег, не выдержав ненавистной жизни в нищете, ушла. Бросила своего мужа, а что важнее, своего единственного первенца. А потом вернулась. Не нашла лучшей жизни. Приползла на коленях обратно. Конечно, отец, что чуть не спился от горя после её ухода, радостно принял её назад. Счастливее эта женщина не стала и решила, что во всём виноват её ребёнок. Несколько последних недель своей жизни, она гнобила своё дитя — била, оскорбляла, орала на него, чуть не утопила. Не чувствуя ни капли облегчения от издевательств и, в конце концов, перестав отрицать, поняла, что сын не виноват. Она не смогла смириться и, не увидев выхода лучше, повесилась. На старых и грязных тряпках, что некогда были её брендовой одеждой. А отец озверел от горя, в очередном пьяном угаре оставил сыну безобразные шрамы в углах губ и больше не вернулся обратно в реальность, навсегда утратив остатки рассудка вместе со своей горячо любимой женщиной. «Мой отец — самый глупый человек в моей жизни», — Санзу испытывал к собственному отцу презрение, но ему было даже жаль его за слепоту — жена его не любила, а он не замечал. Или делал вид, что не замечал. Кто его знает? А к матери Харучиё, на удивление, не испытывал ничего негативного. В принципе, ничего. Но он до мельчайших деталей запомнил её образ. Образ ослабевшей, но с такой силой топившей его мамы. За одно отцу спасибо — он остановил её тогда. «Хотя, зачем? Мог бы оставить в холодной воде. В какой-то степени, было бы проще», — раздумывал Санзу. Но он понимал, зачем. Понимал, что потом мама жалела бы о своём импульсивном поступке. Жалела бы об убийстве своего дитя. Она бы винила и не простила себя, и кончила бы также. В общем, не поменялось бы ничего. Когда-то подтянутая фигура её исхудала, рёбра торчали, щеки впали. Под глазами образовались огромные синие и болезненные круги. Цвет лица стал зеленоватым. Волосы, за которыми она так тщательно ухаживала, потускнели, стали жирными и грязными. Безжизненными, как она. Дорогая краска вымылась, корни отросли, от былого красивого блеска не осталось и следа. Как и от самой любящей матери. Ногти с некогда аккуратным маникюром обломались, под ними скопилась чёрная грязь. И она больше никогда не надела ни одного своего красивого наряда. А Санзу помнил, с каким восхищением он порой смотрел на мать, которая наряжалась и выглядела просто превосходно. Она сломалась у него на глазах. Она сломала и его. Вот так маленький мальчик увидел труп женщины, что родила его, самым первым. Увидел человека, которого называл отцом, смеющимся и бьющимся лбом о стену. Увидел его последующую скорую смерть в трущобах рядом с новоиспеченными друзьями-алкоголиками. Именно так Харучиё когда-то остался один. Так он лишился родителей, похоронил своё будущее вместе с ними и подался во все тяжкие. Конечно, спустя время, добросердечные и глупые люди, любящие свои розовые очки, пристроили его в жестокий детский дом. Но долго парень там не продержался, и в свой четырнадцатый день рождения сбежал. Это было не сложно. А потом началась менее драматичная и более хулиганская юность. Санзу нравилось в одиночестве стоять у окна и пересказывать историю своего детства самому себе, в своей же голове. Иногда он представлял, что пересказывает её кому-то дорогому. Но такого человека у него не было, и Харучиё мог лишь придумывать его образ без лица. Без запаха, голоса, родинок, родимых пятен и привычек. Абсолютно сырой, не живой призрак. Но он внимательно и молча слушал его каждый раз. Будь он реальным человеком, то выучил бы эту трагичную историю наизусть. Мог бы сам рассказывать её Санзу. Скорее всего, этот рассказ был бы Харучиё приятен. Он давно не испытавал никаких эмоций по отношению к своему прошлому. Ни сожаления, грусти или ненависти. И возможно, услышав всё это из уст другого, живого человека, он почувствовал бы хоть что-то? По крайней мере, Санзу очень надеялся на это, глубоко в душе понимая, что такого близкого человека ему не найти. «Нет, наверное я, всё-таки, любил свою мать», — как бы не было смешно, но Харучиё всегда приходил именно к такому выводу после всех своих раздумий. Нет, он, всё-таки, ненавидел. Отца. За то, что тот погубил маму. Не смог сохранить то единственное, что держало её рядом с сыном. Он отнял у него мать. Санзу ненавидел своего отца. — Санзу? — знакомый голос вырвал мужчину из его душевных терзаний. Это вызвало лёгкое разочарование. По его прогнозам, до вечера тут никто появиться не должен был. Мужчина развернулся к говорившему, встав спиной к огромному муравейнику, который он так любил разглядывать. Перед ним, посреди кухни, совмещённой с одним из залов, стоял Риндо. Его расслабленный образ удивил Санзу. Потому что для Рина повседневной одеждой являлся строгий костюм не яркого фиолетового оттенка и строгие туфли. А сейчас на парне был песочный свитер и синие свободные джинсы. На ногах простые белые кроссовки. «Красивое сочетание: синий и песочный». Укладки никакой не было. Крашенные волосы торчали в стороны, как будто Хайтани только проснулся. И, скорее всего, так и было — глаза заспанные, немного припухшие. В руках он держал бумажный стакан кофе. — Американо? — немного поверхностно поинтересовался Харучиё. — Да. Как ты узнал? — Риндо был напряжённым. — Ты всегда пьёшь американо. В отличие от брата, которому нужно по-молочней и по-слаще, — спокойно объяснил Санзу. Хайтани немного усмехнулся. — Да, ты прав. Я удивлён, что ты так хорошо нас знаешь. — Мне нет дела до Рана, меня именно ты интересуешь, — это была прямая провокация. Санзу соврал, не интересует его Риндо. А вот симпатия Риндо к нему — другое дело. Это действительно интересно. Хотелось выяснить, откуда это чувство взялось? Чем Санзу ему так понравился? Рин едва заметно вздрогнул от этих слов. Было интересно наблюдать, как Хайтани всеми силами старается сохранить присущие ему невозмутимость и холоднокровие. — Долго ты планируешь избегать меня и пытаться забыть ту ночь? — мужчина, одетый в тёмно синие классические штаны и жилет от костюма-тройки, прошёл к барной стойке и сел за неё, выжидающе смотря прямо на собеседника. — Я был пьян, а ты под действием наркотика. Всё, что было, — большая ошибка, совершенная нетрезво мыслящими людьми, — говорящий серьёзно посмотрел в глаза Санзу и медленно, но будто отрепетированно сказал. По барной стойке прошёлся удар, от чего младший Хайтани еле заметно вздрогнул. Харучиё с силой опустил на неё ладонь, резко поднялся с места и пошёл на встречу к Риндо. Его наступление выглядело пугающе. Он был зол, тяжело дышал, на ходу растегнул верхние пуговицы рубашки. Он насупился, был шире чем Риндо, ступал быстро. Взгляд злой и дикий. Риндо сглотнул и начал отступать, но поздно. Надо было реагировать раньше. А не засматриваться на внушительный, завораживающий образ. Харучиё поймал Риндо за ворот объёмного свитера, когда тот уже начал делать первые шаги назад. И одной рукой без особого усилия толкнул в сторону. Потеряв равновесие, широко и удивлённо смотря в светло-зелёные озлобленные глаза, Хайтани впечатался в холодильник, дверца которого была гладкой. Парень начал скользить по ней, заваливаясь на бок. Безрезультатно хвастался за кухонные поверхности. Горячий кофе вылился на руку. Обжёг. Лицо Рина скривилось. Санзу в два шага оказался рядом. Поймал Риндо и, вцепившись в грудки, плотно прижал к холодильнику. Держал крепко, упасть не дал, и сейчас контроль был полостью в его ладонях. В крупных ладонях с сильными пальцами. Так они и застыли на пару мгновений. Быстро дыша и смотря друг другу в глаза. Сиреневый смешался с зелёным, разводами расходился по телам, принося с собой нежданное предвкушение. Это сочетание напоминало сочный, спелый клевер на лугах в середине лета. Или пахучие поля лаванды, аромат от которых распространялся далеко, предупреждая всех, что впереди находится нечто очень красивое. Конечности ещё помнили привкус совместной ночи. Санзу не интересовал Риндо, а Риндо не хотел повторения с Санзу. Но они оба теряли конец верёвочки — контроля. Как недавно. Из-за сильных, налетевших как ветер с запахом лаванды, эмоций Риндо напрочь забыл про свою пульсирующую кисть. На секунду Харучиё отстранился и в его взгляде мелькнуло что-то тёмное — нечитаемое чувство. Точнее, его отпечаток. Мужчина коварно-нежно улыбнулся и мягко отпустил друга. А сам опустился вниз. У Риндо сердце ушло в пятки, но колотилось, казалось, во всем его резко обмягшем теле. Но Санзу всего лишь легонько постучал Хайтани по бедру с просьбой подвинуться. И тот не сразу растерянно отошёл, вопросительно наблюдая за другом. Харучиё открыл морозилку и через несколько секунд достал из неё форму со льдом. Поднявшись и закрыв морозилку, он повернулся к Рину и сказал: — Подержи руку под холодной водой, пока я куда-нибудь наберу воды со льдом. Потом отпустишь руку туда. Ожог не сильный, но всё же лучше перестраховаться, — он кивком указывает на лёд в своей руке. Хайтани всё ещё потерянно выглядел, но послушно выпрямился и подошёл к раковине. Рука уже порядком покраснела и опухла. Харучиё быстро вышел из комнаты. А Риндо, потупившись на сильную, мутную из-за пузырей воздуха струю холодной воды, остался думать о том, как легко Санзу успокоился. И как он сейчас был внимателен и заботлив. Риндо пришлось с опаской признать, что от такой доминантной и по-мужественному спокойной стороны друга, он не хило завёлся. Набирая воду в какой-то первый попавшийся таз, стоя в ванной, Санзу попутно умыл лицо, чтобы немного прийти в себя. Избавиться от навождения. И что на него нашло? На что он разозлился? Так схватить собеседника, дак ещё и в последствии захотеть его грубо взять прямо у холодильника. Перед глазами встал образ Риндо, распластанного на кровати, с оголенным торсом и бугром в области паха. Как блестели от пота его румяные скулы, и как поднималась крепкая грудь… Мурашки скопились внизу живота, ртутной тяжестью сползли к паху. Член налился кровью и начал больно упираться в узкие штаны. Санзу захлопнул дверь с явным намерением избавиться от мучительной проблемы. Замок щёлкнул. Воду решил не выключать — она скроет лишние звуки. Закусив губу, потянулся вниз и расстегнул ширинку.

***

Санзу полностью расстегнул жилет, в зубах закусил края белой рубашки, что сразу пропитались слюной. Ремень при каждом движении бился о бортик ванной, на котором сидел мужчина. Вода уже давно вытекала из тазика в круглую раковину. Шумно и не экономно. Свет, который работал от датчика движения, постоянно выключался, не распознавая Санзу. И Харучиё переодически нервно взмахивал рукой над головой, чтобы не сидеть в темноте. На лбу выступил пот от стараний. Действовал мужчина дёрганно, ноги уже сводило из-за неудобной позы. Член ужасно ныл. Он стоял колом, был в таком же напряжении, как и нервы мужчины. Но излиться никак не мог. Единственное, что обильно сочилось из красной головки — это предсперма. Но и её было мало для хорошего скольжения, поэтому Санзу добавил мыло для рук, до которого дотянулся с ужасными неудобствами. Эту холодную и кремовую субстанцию. Сиреневую, как глаза Риндо. Он там, в соседней комнате, дак почему Санзу изводит себя в какой-то ванной? «Почему бы просто не выйти и не трахнуть его прям на ебучей сенсорной плите, на которой он так любит готовить?» — из-за мыслей о Рине становилось ещё более мучительно, хотелось кончить быстрее, но при этом растянуть удовольствие и Риндо желательно тоже. «Нахуй он вообще припёрся? Я хотел спокойно отдохнуть в одиночестве. И чем я в итоге занимаюсь?» Может Санзу и жаловался, но его движения становились резче, быстрее, грубее. На руке вздулись вены, и она водила вверх-вниз, наращивая темп. Кажется, из-за мыслей о своём соблазнительном друге, дела пошли в гору. Нужно было сменить позу. Прочно встав на ноги, и лишь немного опираясь на ванную ягодицами, которые постоянно сокращались, врезаясь в плотную ткань, Харучиё протянул вторую ладонь к яйцам. Начал аккуратно и медленно перекатывать их в руках, слегка мыча от удовольствия. Санзу чувствовал, что сперма наконец-то подступает. — Санзу? Всё хорошо? — в дверь тихонько постучали, и в этот же момент снова погас свет. «Почему ты всегда так не вовремя?» — Санзу почти безумно дёргал своё проблемное место, в надежде, как можно быстрее, сделать его менее проблемным. — Да. Просто продолжай говорить, — выпустив рубашку изо рта, хрипло ответил Харучиё. — Что говорить? — с недоумением спросил Риндо. — Да что угодно! Хочу слышать твой голос, — агрессивно рявкнул мужчина, непрерывно работая руками. Повисла пауза, но Риндо всё же собрался со своими мыслями. — На самом деле, я не считаю ту ночь ошибкой, — Хайтани привалился к двери спиной, и немного не уверено и грустно произнёс это. — Продолжай, — уже спокойнее проговорил Санзу, откинув от удовольствия голову назад. Всё-таки, Риндо плодотворно влилял на его эрекцию. — Я был не настолько пьян, чтобы не контролировать себя. Я в любой момент мог тебя оттолкнуть. Но я не стал, потому что я не хотел этого, — из-за двери донеслось мычание, — И наш секс был безумно приятным. Ты был очень чутким и заботливым партнёром, — у Санзу плавился и мозг, и член, и тело. — У тебя точно всё хорошо? — Д-да, продолжай, — разрядка была очень близка. — Я просто испугался собственной несдержанности и твоей последующей реакции. Всё произошло так быстро и спонтанно, что мне потребовалось время чтобы обдумать всё, — слова шли трудно, но Риндо продолжал. — Поэтому я не хочу, чтобы наши отношения испортились, не хочу, чтобы появились недосказанности. «А я-то как не хочу», — Харучиё почти не воспринимал то, что говорил Риндо. Все его ощущения были сосредоточены исключительно на собственном теле. Но фразы, дающие общее понимание монолога, слух улавливал сквозь белый шум, наполненный своим дыханием и сильным возбуждением. Оставшиеся чужие слова мозг Санзу не воспринял. Он распознавал только сам голос и представлял обладателя этого голоса в достаточно развращенных фантазиях. И слушая то, как Риндо изливает душу, Харучиё бессовестно дрочил. Но вот монолог прекратился, а разрядка близка как никогда. Движения стали ещё быстрее, Санзу стал периодически постанывать, низ живота заныл и стал часто сокращаться. Член подрагивал, яйца тянуло. Голова расплавилась, и все её разношерстные мысли растеклись по обладателю. — Санзу! И член наконец излился, густая белая сперма осталась в ладони. Лишь редкие её капли попали на чистую рубашку, раковину или ванну. Санзу обмяк, съехал с бортика на пол, на бежевую плитку. И тяжело дыша, пялился на ручку, которую яростно дёргал Хайтани. Вода продолжала шуметь, яркий свет включился. Мужчина прищурился, зрачки быстро сузились, привыкнувшие к темноте. — Да, не психуй ты! Я сейчас выйду, — громче, чем надо, крикнул мужчина. И Риндо перестал теребить фурнитуру. Санзу поднялся на трясущихся ногах, посмотрел на себя в зеркало и прошептал: — Я даже в самый первый раз не дрочил так отчаянно. Просто, чтобы ты понимал, Риндо. Мужчина умыл лицо от солёного и кислого пота, смыл липкую сперму с рук, зализал волосы назад. Спешно заправился и застегнулся, но помятость вещей никуда не исчезла. Выключил, наконец, воду и отлил лишнее из тазика в раковину. Открыл дверь и, выйдя, наткнулся на недовольный взгляд Риндо. — Ты чем там занимался? — начал отчитывать Санзу Рин. — Тем, чем надо было. Где лёд? — попытался сменить тему Харучиё. — Почти полностью растаял, — сложив руки на груди, вкрадчиво ответил мужчина. — А как рука? — В порядке. Я больше о тебе переживал, чем о своей руке, — взгляд Риндо был очень хмурым, между бровей залегла глубокая морщинка. — Ну ты как всегда. И да, мне тоже очень понравился наш секс, — Санзу вылил воду из тазика в раковину. — Моей реакции можешь не бояться, а своих эмоций не стесняться. Спасибо за похвалу, я даже не знал, что так хорош в постели, — он нагло подмигнул и подошёл к собеседнику в упор. Конечно, в словах Санзу присутствовало совсем немного юмора и лжи. Но Риндо смотрел на него с нескрываемой тоской, словно сразу выяснил, в чём конкретно ему соврали. Но Харучиё, задорно повиливая бёдрами, прижал Риндо к себе за талию, а второй рукой приподнял его подбородок. Мокрое лицо аккуратно приблизилось, и губы с капельками воды медленно накрыли другие сухие. Санзу очень нежно проник в чужой рот, начал посасывать нижнюю губу. И через некоторое время Хайтани сдался. Медленно отвечал на поцелуй, положив руки на широкие мужские плечи.