Осмелел

«Милая Марья Ивановна!..»

Выплески фонтана моих чувств продолжались неприемлемо малое для большинства французских романтиков количество времени, но каждое слово было наполнено, и спустя пару минут я застыл в немом восхищении дамой передо мной. Марья Ивановна выслушала меня просто, без притворной застенчивости, без затейливых отговорок, и таким образом все было между нами решено. Через час урядник принес мне пропуск, подписанный каракульками Пугачева, и позвал меня к нему от его имени. Я нашел его готового пуститься в дорогу. ...Не могу изъяснить то, что я чувствовал, расставаясь с этим ужасным человеком, извергом, злодеем для всех, кроме одного меня. Зачем не сказать истины? В эту минуту сильное сочувствие влекло меня к нему. Я пламенно желал вырвать его из среды злодеев, которыми он предводительствовал, и спасти его голову, пока еще было время. Мое сердце давно было исполнено этими запретными во всех отношениях переживаниями. Имел ли право я, природный дворянин, присягавший самой государыне императрице, испытывать хоть долю симпатии к государственному преступнику? Не мог я найти ответ на этот терзающий вопрос, как и не мог выкинуть его из головы ни мыслями о так долго желанной Маше, с которой на днях собирались мы обвенчаться, ни грустию по родительскому дому. Ещё первым пиршеством, на которое я был приглашён Пугачёвым; той заунывной песенкой; теми разгорячёнными вином воровскими разговорами собравшихся на нём и многим чем другим Емеля чарующим образом смог привязать меня к себе... именно, что Емеля, не могу я уже назвать этого человека официально-доку́ментным Емельяном. Я, признаюсь, и сам подозревал его в явном неравнодушие ко мне. Я звучу как эротоман, но вспомнить бы всё, что успел для меня сделать мой шер ами* с самого момента бурана, да страниц не хватит в моей записной книжонке. Читатель простит меня за подобострастие и многоглаголание, но для меня было огромным испытанием протиснуться сквозь гурьбу всех провожавших и встать хотя бы на расстоянии 5 метров от Пугачёва. Я твёрдо решил рассказать ему всё, что больше не могло томится внутри меня, я подозревал, что такой возможности уже не будет, и что мы можем никогда более не встретиться. Завидев меня, Пугачёв потерял свою обыкновенно наигранную важность и развёл руки в знак приветствия. Он хотел было что-то сказать, но я быстрее попросил его отойти на пару минут. Самозванец заметил моё странное бескопокойство и некую дёрганность в словах и движении, и мы скрылись от разочарованного народа, среди толпы которого был и Швабрин, за ближайшим пустующим домом.