Осмелел

«Ну, говори», - сказал Пугачёв, оглядываясь, чтобы удостовериться, что никого рядом быть не может. Меня чуть шокировало такое его поведение, хоть я и знал, насколько чётко он мог понять меня по одному моему взгляду. Такая обстановка распологала к чистосердечным гуторам*, но мне всё же понадобился десяток секунд, чтобы взглотнуть ком в горле, и слегка дрожащим голосом начать монолог. «Емельян...». Пугачёв навострил уши. Сейчас сеё представление мне кажется до ужаса глупым. Думаю, не стоит мне цитировать всё тогда сказанное. Даже малое дитя, каковым я и являюсь, может понять, о чём обычно говорит человек, без ума влюблённый во что-то столь неправильное и недоступное, чем представлялся тогда бунтовщик и самозванец. Я вдруг начал цитировать некоторые свои речи, посвящённые Марье Ивановне, несмотря на то, как сильно мне не хотелось повторяться. Тем временем я видел как постепенно выражение лица Пугачёва принимает необъяснимую окраску. Видно, он находился в таком же состоянии душевной сумятицы*, в которой был и я. Далее медленно надвигающийся туман затмил в моей памяти все слова. Голос с каждым предложением терял опору, голова опускалась всё ниже, а на глазах повисало бельмо. Я уже не мог разглядеть глаз бунтовщика, но видел размытые очертания его губ, медленно расплывавшихся в искренней улыбке. Я выдохся на каких-то словах про власть его надо мной, но это не так важно. Тревожная тишина нависла над нами серым куполом, я больше не мог ничего вымолвить. Наконец, положа руку на сердце и утерев слёзы, я решил произнести три заветных слова. Но не успел я вздохнуть, как Пугачёв обнял меня. Это произошло так быстро, что я лишь издал сдавленный вскрик, а на ухо слышал его громкий смех. Я и представить не мог, какой дюжей силой могут обладать такие худые тонкие руки, но их хватка не позволяла мне как-либо двинуться. «Петя, Петруша!..» было единственным, что я мог разобрать из бубнежа Пугачёва, трепавшего мне волосы рукой, пока я своими старался обнять его самого. Он приподнял меня, ещё сильнее прижимая к себе и согревая биением своего сердца, заметно ускоряющегося с каждым «Ха». Мне казалось, что все кости мои в сию же секунду хрустнут, но я не смел и не желал противиться. В этот момент я совершенно потерял счёт времени, но был крайне удивлён и смущён скорым внезапным возгласом одного из казаков, по видимому являвшимся ямщиком. С тем же радушным смехом Пугачёв освободил меня из своих цепей, взял за руку и поспешил к кибитке пока я, волочась за ним, пытался вразумить, что только что произошло. Перед тем как сесть в кибитку Емельян вновь потряс меня за плечи с видом неподдельной милости. Ах, как не хотел я тогда покидать компанию этого фофана*! Я не сказал ни слова, а лишь глядел в его беглые, по обыкновению пламенные сверкающие глаза, ещё более разгорячённые после случившегося между нами. Мы расстались дружески. Пугачёв, увидя в толпе Акулину Памфиловну, погрозил пальцем и мигнул значительно; потом сел в кибитку, и когда лошади тронулись, он еще раз высунулся из кибитки и закричал мне: «Прощай, ваше благородие! Авось увидимся когда-нибудь». Мы точно с ним увиделись, но в каких обстоятельствах!.. Пугачёв уехал. Я долго смотрел на белую степь, по которой неслась его тройка. Народ разошелся. Швабрин исчез. И лишь я, сам не зная почему, сердобольно стоял так ещё несколько минут, вглядываясь в горизонт. С всклокоченными волосами, которые так и падали на лицо; красными, то ли от слёз, то ли от стыда щеками и трясущимися ногами.