Поющие вне терновника

🔥🔥🔥

«Я лежу в постели, и тебя рядом нет. И некого винить, лишь алкоголь и мои блуждающие руки.»

У Чонгука флэшбэки перед глазами от первых же строк, слишком ярко в памяти отложилось то, как бывает, когда рядом нет Тэхёна.

«Забудь, что я сказал, это не правда. И я не могу забрать свои слова назад, не могу избавиться от прошлого, которое осталось от тебя.»

Чонгук пританцовывает, впитывает в поры атмосферу концерта, когда вдруг рука любимого человека ложится на плечи, от чего сердце, как всегда, сбивается с ритма, спотыкается о грудную клетку и громовыми раскатами стучит по венам ускоренной пульсацией.

«Кто я сейчас? Кто я сейчас? Что, если я кто-то, с кем ты не хочешь быть рядом? Я снова разбиваюсь, я снова разбиваюсь, я разбиваюсь.»

Руки крепко, намертво в замОк, чтобы кричать эту песню, зажмуриваясь, сгибаясь пополам, чтобы рядом, ощущая разгорячённое тело сквозь слои одежды, и ощущать, как кровь вскипает. Толпа людей, крики, снова бесконечные съёмки на мобильные телефоны, окрики по имени. Их знает весь мир, им поклоняются миллионы, но мало кто может понять истинные мотивы прихода сюда. Америка. Лос-Анджелес. Страна свободы. Им двоим так необходимо ощутить это внутри. Чтобы без долбанных сценариев, чтобы не растаскивали как котят по разным углам, чтобы не косились как на диковинных зверят. Тогда можно выпить, покричать песни, прижиматься тесно-тесно, плавясь от близости, сгорая от пульсирующей энергии, волнами исходящей от людей. Такая атмосфера бодрит, будоражит, волнует. Чонгук выпивает алкоголь быстрее. Тэхён в принципе не фанат выпивки, делится с любимым, чокается с сухим, пластмассовым звуком, который тонет в ревущей толпе. У Тэхёна блестят глаза и губы влажные от напитка, а волосы разметались по лицу, чуть влажные от пота, потому сильнее обычного завиваются. И хочется до колючих мурашек зарыться в них, оттянуть, пропуская меж пальцев, побудить запрокинуть голову, открывая доступ к шее. Чёрт. Свобода кружит голову так, что вскипает нутро. Они молоды. Они красивы. Они богаты. И они влюблены. Марафон ярких плясок и какофонии звуков продолжается, градус алкоголя в крови растёт, тела обретают лёгкость и гибкость, дыхание, наполненное ядовитыми парами, горячее, обжигающее. Шум нарастает, толпа беснуется, воздух выжигается жаром тысяч тел. Тэхён лижет губы, то и дело жмурит глаза, наслаждается жизнью в моменте, только мимолетное касание пальцев к талии вызывает мурашки, вынуждает лёгкие выпустить воздух до вакуума. Чонгук сквозь миллионы оттенков звуков ловит один-единственный и реагирует в унисон таким же. Осознание, что их ждёт отель, президентский люкс, огромная кровать и вид на город, бьёт с размаху, оглушая. Обуздать себя тяжело, но, когда на сцене Гарри говорит о любви, которая свободна в выборе, машет разноцветным флагом и просит поддержать девушку, которая СМОГЛА, Чонгук кричит громко, ладошки держит рупором к лицу, кивает, соглашается, а рука поверх головы, принадлежащая любимому кучеряшке бальзамом, патокой скользит по сознанию. И пускай соцсети пестрят уже в данную секунду, пускай влетит, пускай… подождёт весь мир. Каждый человек хочет свободы. Каждая птица грезит летать. Вот только… Есть такая легенда: о птице, что поёт лишь один раз за всю жизнь, но зато прекраснее всех на свете. Однажды она покидает своё гнездо, летит искать куст терновника и не успокоится, пока не найдёт. Среди колючих ветвей запевает она песню и бросается грудью на самый длинный, самый острый шип. И, возвышаясь над несказанной мукой, так поёт, умирая, что этой ликующей песне позавидовали бы и жаворонок, и соловей. Единственная, несравненная песнь, и достаётся она ценою жизни. Но весь мир замирает, прислушиваясь, и сам Бог улыбается в небесах. Ибо всё лучшее покупается лишь ценою великого страдания… По крайней мере, так говорит легенда. Так и они, подобно этой птице, готовы броситься на шип, прямо сейчас, только бы «допеть» до конца. А что там будет после, хоть поле выжженное, пустыня, потоп, смерч, всё мимо. Время уходить, и у Тэхёна в животе сладко тянет. Он молчит, улыбается ярко, но мыслями уже далеко. Скорее бы добраться, сдержать бы себя в машине. Чонгук опьянён, всю дорогу суетливо ёрзает, машет руками, много говорит и смеётся, создавая много шума и хаоса, руками к Тэхёну лезет, поглядывая на водителя, ластится, льнёт, зыркает своими зенками и улыбается шкодной улыбкой. Пальцы рассыпают ожоги по бедру, коленке, рёбрам. Этот великовозрастный ребёнок знает силу своей власти, но продолжает таращиться с видом наивного простачка, незаметно приласкав пах сквозь грубую ткань джинсы. Тэхён атеист. Тэхён молится. Тэхён принял разом все веры мира, всех богов впустил в сознание, потому что зубы скрипят от еле сдерживаемой похоти. Тэхён невероятно чувствительный, о чем макнэ, конечно, знает, пользуется, наслаждается. В салоне свет лишь от фонарей с улицы, мягко заливает салон, преломляемый тонировкой. Неусидчивый Чон заводит руку за спину Тэхёна. Раз, два, три, четыре… Пальчики считают позвоночные косточки, семенят ниже, останавливаются у кромки штанов, ласкают излом кожи и, вдруг нажимают слегка на ямочку МЕЖДУ холмами опорно-двигательного. Спасибо, что работает радио. Шумный выдох, с рваной бахромой в конце, тонет на двоих. Приятная дрожь прокатывается от поясницы в живот, а оттуда электрическим комочком вниз. Чонгук с ума сходит от того, как Тэхён реагирует на ласки. Приручённый тигр, ручной мишка. Его личный хищник, тающий мороженым в руках. Рука на пояснице скользит по горячей сухой коже, ласкает бок, щекочет рёбра, ныряет бездумно под кромку белья, до тазовой косточки, и Тэхён вонзается пальцами в кожу сидения под собой, закусывает губу, голову запрокидывает. Он плавится, течёт по сидению лавой, учащённо дышит. Чонгук пристально смотрит на водителя, скрытый высокой спинкой, решается. Влажно целует открытую шею с трепещущей венкой, прикусывает мочку и отстраняется, наблюдая, как его мальчика потряхивает от возбуждения, как смешно топорщатся штаны на укромном местечке, как дрожат реснички. Глаза не открывает, берет себя под контроль. Чонгук знает эти методы, даёт время, сам от сладостного предвкушения усидеть не может. Машина заезжает на подземную парковку, мягко шуршит шинами по гладкому полу. Теперь свет ярче, момент лопается, как мыльный пузырь. Сейчас ещё добраться спокойно до номера. Охрана выкупила два этажа. Хороший размах, не так ли? Зато можно не переживать, никто не поймёт, кто у кого ночует. Ресепшн, документы, люди, лифт, много света и иностранной речи. И вот долгожданное единение. — Чонгук, ты изверг! Что ты устроил в машине? — Хённи, это — прелюдия. Тебе не понравилось? И вновь во взгляде невинность танцует под руку с блядской похотью. — Я чуть не сдох, Чонни. Ты же знаешь, понимаешь, как действуешь на меня. Чонгук глядя вперёд, удерживая зрительный контакт, снимает верх костюма, ловит, как от сухого сглатывания трепещет кадык. — Как? Как я действую на тебя? — наступает, гипнотизируя жертву, теряя в пути элементы одежды, добираясь до цели полуобнажённым. Тэхён обжигается видом подкачанного, рельефного тела, режется взглядом, кровоточит желанием, прерывисто выдыхает, вновь языком увлажняет пересохшие губы. — Как удав на кролика. — Странно, я думал, кролик у нас я? Чонгук до предела в личном пространстве, до помутнения близко, под кожей, в венах, в пульсе. Прижимает к себе плавленый шоколад марки Ким Тэхён, трётся бёдрами в плавных движениях, тянет футболку с податливого, совсем порабощённого тела. — Чонни… — дрожащий выдох с ароматом алкоголя и мятной жвачки, пальцы, впивающиеся в плечи, чтобы удержаться, не рухнуть. — Что, Хённи? — наконец-то руки в кучеряшках, тянут, ерошат. Тэхён послушно наклоняет голову вбок и тихо стонет, когда на оголённой шее появляется россыпь поцелуев. Он дрожит, в ногах слабость, а тело в огне горит. — Пожалуйста… — руки с плеч на спину, тянут ближе, тонко царапают. — Пожалуйста, что? — Пожалуйста, возьми меня, я хочу тебя… — умоляет, просит, трепещет. — Я думал, что сегодня ты трахнешь меня? Разве нет? — мочка уха в плен, с первобытными пытками. — Ох чеёрт, ты же не серьёзно? Тэхён стонет, трётся пахом, руками теперь крепкие бёдра удерживает, чтобы оказались в фиксированном положении. — Очень серьёзно. Или ты не хочешь войти в меня? Ты давно не брал меня, я сейчас узкий. Очень узкий, Хённи. Ты мог бы поставить меня на колени и взять, так что? Руки Чонгука ползут вверх по ступенькам рёбер, до крепкой груди с остренькими от возбуждения сосками. У Тэхёна, как и у Чонгука, они очень чувствительные. Хотя в руках Гу, Тэ — сплошная эрогенная зона. Поэтому Тэхён всхлипывает, сипло дышит и судорожно избавляет Чонгука от нижнего элемента костюма. Оказывается, что бельё под низ он не надел. Пиздец. Всё время на концерте, когда он прижимался, двигался в такт, скакал как заведённый, махал фанатам, он был… Пиздецнахуйблядь. — Ты гребаный извращенец, Чонни… — Только с тобой. Звякает пряжка ремня, вжикает молния, ткань покидает тело. Тэхён переступает через груду джинсов, доминантно наступает, вынуждая Чонгука отступать к кровати. — Тэш, хочу тебя в себе. Возьмёшь меня? Обещаю, что буду хорошим мальчиком. Кубарем по постели, отдавая тепло тел прохладе покрывала, жадно исследуя тела, как первооткрыватели. Каждый раз как первый. — Ты меня с ума сводишь такими разговорами. Но у нас и правда давно не было. А я на взводе. Боюсь обидеть, сделать больно… ах, Чонни!!! Слушая тираду, он не терял времени, обнял ладошкой отяжелевшую плоть, раскрыл ласково. — Я готовился, Тэш. Я пару часов убил на подготовку. Но, если хочешь, я доведу тебя до оргазма рукой, лишь потом позволю оттрахать себя, до синяков на бёдрах. — Ты так развязно разговариваешь… Мне стыдно, но… мммм, Боже, Чонгук! Продолжая ласкать, Чонгук припадает губами к соску Тэхёна, посасывает, жмёт зубами, кружит по ореолу кончиком языка. Тэхёна выгибает до хруста, он постанывает в такт движениям руки, теряясь. Он уже всё, за гранью, восковой мальчик с запахом дома, тает и плавится, вот-вот начнёт ронять капли. Чонгук ускоряется, на поцелуи не скупится, от хриплых стонов разгорается. Под рукой плоть твердеет до предела, наливается, живот мелко дрожит, сокращаясь, а руки беспомощно ухватываются за волны покрывала. — Чонни! — жаркий выкрик глушится безмолвным криком, пока тело извергается жемчужной магмой на влажную кожу. У Тэхёна волосы завиваются, липнут тёмными кольцами ко лбу. У Тэхёна грудь часто-часто поднимается дыханием. Он ещё не тут, ещё подрагивает, шершавится мурашками, воздух открытыми, яркими губами хватает. Чонгук укладывается рядом, играется вязкими каплями, наполняя комнату терпким ароматом. Так пахнет его мальчик, излившись. Восхитительно, хоть по флаконам разливай. Чон смеётся собственным мыслям, утыкаясь в шею Тэ. — Даже знать не хочу, с чего ты веселишься — вяло бухтит Ким. — Подумал о том, что хорошо бы создать линейку парфюма с запахом твоей спермы. — Идиот. — Мы стали бы богатыми! — Угомонись, мы уже. — Тогда может трахнешь наконец-то своего миллионера? — руки блуждают по стройным линиям. — Расскажи, как ты хочешь? — послеоргазменный Тэ мягок, нежен, ласков и добр. — Я хочу, чтобы ты вошёл в меня без подготовки, чтобы оставлял на мне следы своих пальцев, не давал мне кончить, мучая, сменил несколько поз за один акт, но кончил в меня только лицом к лицу. Хочу видеть твой оргазм. Это всегда действует. Тэхён переворачивает Чонгука на спину, впивается в этот грязный рот, затыкая. Углубляет поцелуй, сплетает языки, терзает нежные губы, засасывает их так, чтобы пекло и покалывало. Чонгук любит напор, допустимую грубость, доминирование над собой. Тэхён разыгрывает чувствительные места на теле любимого, как ноты, только вместо мелодий — стоны. Обычно у них это происходит в местах, где надо быть тише. Издержки работы, из-за которой дома почти не бывают. Всегда есть грёбаный риск быть замеченными, услышанными. Поэтому Чонгук обычно просто сдерживается, а Тэхён получает кляп из ладони, но сейчас можно не держаться, и Чонгук мелодично постанывает, выгибается навстречу рукам. Он похож на гепарда, которого приручили. Если сделать вот так, то… — Блядь, ТэТэ!!! Рычит зверем, раскидывает ноги в приглашающем жесте. — Трахни меня, блядь, я сейчас прям так кончу! Тэхён в отместку на злые слова кусается, лижет языком узоры тату, слюнявит кольцо на губе, скользит пальцами внутрь, в жар и узость, вырывая у Чонгука совсем жалобный писк. Смеётся. — Ты становишься таким милым, Чонни, когда тебя разрабатываешь — мурчит, ласкается. — Я тебе сейчас покажу милого! Клянусь, если ты меня сейчас не трахнешь, то я возьму тебя так, что ты месяц сидеть не сможешь!!! В противовес шире разводит ноги, сам на пальцы насаживается. Ну а Тэхён, что Тэхён? Понимает, что необходимый тюбик с лубрикантом остался в коридоре с сумкой. — Любимый, я сейчас приду. — Ты блядь куда, Тэ? Сдурел? Тэхён так резко испаряется, что Чон часто моргает, пытаясь осознать, что это вообще было. Секса хочется до тяжести внизу живота, до жёсткой нетерпячки. Поэтому, когда возвращается лохматое чудо, приходится проглотить колкие слова. — Иди ко мне! Я не железный, Хённи. — Именно. Поэтому я и ходил за смазкой. — Я мог бы и так. Слишком хочу тебя… Тэхён ложится, жмётся, щёлкает крышечкой. — Зато я бы так не смог. Я люблю тебя, Чонни. Я не хочу больно. На пальцах прозрачный гель без запаха, но вскоре внутри Чонгука. Тэхён ощущает, как легко подаётся плоть под пальцами, спокойно, но в то же время тесно входят пальцы. Пара движений, по памяти заветное место, стимуляция и жаркие постанывания. — Хённи, я сейчас тебя сам оседлаю! — шипит, ругается. — Может, заставить тебя кончить так? Без проникновения? Переходит на более резкую стимуляцию, и Чонгука подбрасывает на постели. Он уже сам подмахивает, водит руками по своему телу, окольцовывает пальцами член. — Черт, Хённи, ещё… да… ещё немного… Я сейчас… Черт, я сейчас кончу… Тэхён ускоряется, подводит к краю, а после, резко пережимает основание члена, откидывая руку любимого, не давая кончить. Чонгук почти рыдает, тяжело, сорвано дышит, блестит соленой росой. — Перевернись! — от властных ноток тело плохо слушается, обмякает. Но всё же подчиняется, становится в коленно-локтевую, ждёт, полностью раскрытый. Тэхёну голову срывает от вида мощного торса, от доверительно раскрытого Чонгука, прямо перед ним. Вновь смазка, бережное увлажнение. Тэхён никогда, даже на пике похоти не спешит. Всегда очень трепетный и чувственный любовник. Чонгук тихо ругается в ткани, прогибается сильнее. У Тэхёна живот сводит от предвкушения. Он осторожно, медленно проникает, часто останавливаясь, давая привыкнуть. Что-то шепчет в успокоение, замирает. Как только тело под ним расслабляется, начинает двигаться. Толчки короткие, плавные, размеренные. В Чонгуке тесно до потери сознания. И горячо. До ожогов. Неспешно Тэхён увеличивает амплитуду движений, наращивает темп. И если до этого Чонгук лишь сдавленно, болезненно мычал, то сейчас впервые выходит гортанный стон, а сам Чон делает прогиб глубже, ложится грудью на постель. Тэхён звонко шлёпает упругую задницу, стискивает руками бёдра и отпускает себя. Тэхён берет с оттяжкой, до громких шлепков влажных тел, наблюдая, как член исчезает внутри с пошлым звуком. Ещё один шлепок на покрасневшей итак коже оставляет печать, а Чонгук напрягается телом, глубоко захлёбывается воздухом, приподнимая голову и, опираясь на локти, чуть сводит бёдра. — Хённи… Хённи, сильнее… Да! Ох, Хённи… Чёрт… Ким за малым не кончает от низкого, хриплого голоса, молящего брать сильнее. Оба на грани, но Тэ хорошо запомнил то, о чём его просили. — Меняем позу, Чонни. И Тэхён резко выходит, чем вызывает разочарованный вздох. — Ты садист, любимый. Я был близок. — Сейчас договоришься! Может поменяем не просто позу? Хочешь я оседлаю тебя? — Тэхён~а, я кончу сразу, как войду. Ты же знаешь, я теряю выносливость, когда оказываюсь тебе. — Хорошо, тогда седлай сам. И Тэхён нагло ложится на спину, выжидающе смотря на любимого горящим взглядом. — Ты искуситель, ТэТэ. — Мне тебя искусать? — усмешка и излом брови придают наглый вид. — Нет, искусить. Чонгук накрывает Тэхёна своим телом, мягко сминает губы, вовлекает в долгий поцелуй. Нужна передышка, чтобы продлить подольше, обоим нужна. От ощущения веса на себе, от тесного контакта тел, более уязвимый Тэхён тихонько стонет прямо в поцелуй, обнимает широкую спину макнэ, плавно ведёт бёдрами, нежно целуется, но видно, что тонет в ощущениях. Чонгук пользуется этим, мажет губами острую скулу, оглаживает стройное тело руками, прокладывает маршрут до шеи острым язычком, кусает тонкую кожу, вызывая жаркий вскрик. Хочется зацеловать каждый миллиметр, каждую бисеринку пота губами снять, вкусить, поселить внутри, чтобы смешаться частичками ДНК полностью. Ласки руками хорошо сочетаются с ласками губ. Чонгук щедро сыпет тягучими поцелуями по телу, плавно съезжая ниже, проходясь собственным возбуждением по твёрдости Тэхёна. Он почти плачет от ощущений. Его любимая поза как раз эта, когда он снизу, когда лицом к лицу, когда всем весом вжат в матрац. — Гуки… — обрывается, когда его член оказывается в плену татуированной руки, прижатый к такому же эрегированному. — Хочешь, чтобы я взял тебя? — шёпот Иуды на ухо. — Да! — громкая мольба и стон следом. — Но ты же обещал совсем другое? Обещал трахнуть меня, помнишь? — дразнится, лаская сразу две мокрые головки большим пальцем. — Что угодно… Гу, я на грани. — Так быстро сдался, мой мальчик. Тогда тебе придётся возместить в троекратном размере! Иди сюда… Теперь уже Чонгук опрокидывается на спину и замирает в ожидании. — Чонгук? Ты сильно хочешь ещё поиграться? Глаза в глаза. Тэхён нежно танцует пальчиками по разгорячённому, выточенному телу, наслаждаясь единением и нереальной красотой. — Ты хочешь кончить сейчас, Хённи? — Очень. Мне так хорошо с тобой, в тебе, что я едва держусь. Но если ты хочешь, то я продлю. — Всё хорошо, Медвежонок. Я сам не выдержу больше. Просто иди ко мне? — Я люблю тебя, Чонни. Очень люблю. — Знаю. И я тебя. Тэхён нежно целует припухшие губы, всё ещё дарит ласки рукой, блуждающий по всем контурам. Задевает соски, получая сладкий стон в губы, оседающий желанием в горле. Ким жадно сглатывает его, сохраняет. Перекатывается, нависая сверху и, смотря в самую душу, одним толчком заполняет Чонгука. Тот не держится, жмурится, размыкает губы с горячим выходом воздуха. Тэхён начинает двигаться, любуясь красивым лицом. Волосы разметались, лоб блестит, брови сошлись, образуя складочку, а рот пошло приоткрыт, алеет от долгих поцелуев. Мимикой реагирует на каждый толчок. Залом бровей то глубже, то меньше, ресницы дрожат, а губы теперь то и дело трогает любопытный язычок. Чон знает свои силы, поэтому сжимает под собой покрывало, чтобы не ранить парня. Он запрокидывает голову, вжимаясь затылком, пошло, блядски развязно стонет, меняя тональность с каждым толчком. Из-за меткого попадания по простате член сочится предэякулятом, прозрачными каплями пачкая живот. Тэхён и сам на грани, дышит через раз, выдыхая через нос, напрягаясь сильно. — Не останавливайся… Хённи, не останавливайся! Как будто он собирался. Чонгук уже извивается, словно не на дорогущей кровати, а на горячей сковороде. Он волной отдаётся, работает бёдрами в одном темпе с Тэ, все крепче сводит бёдра, сжимает внутри. Тэхён хочет увидеть чужой оргазм, сжимает зубы, мычит сквозь них. Из-за пота, попадающего в глаза, картина размыта, но остановиться сейчас смерти подобно. Тэхён ускоряется, переходит на жёсткие, глубокие, резкие толчки, и обнимает член любимого рукой. Хватает пары рваных движений, чтобы Чонгука скрутило, сотрясло от оргазма, которым он захлёбывается, вскрикивая, дрожа и выгибаясь, сокращаясь так сильно, что Тэ не выдерживает тоже. С протяжным, сухим стоном, падая на Чонгука, утыкаясь куда-то в шею лицом, Тэхён кончает, наполняя своим семенем, роняя оргазменные слёзы в эпидермис Чона. Тело дрожит, прошиваемое волнами оргазма, отступающего медленно, держащего в своих путах. — Раздавишь, слоняра — поцелуй в висок, нежное поглаживание по спине. Тэхён осторожно выходит, поморщившись от мокрого звука, и ложится на бок, тяжело дыша. — Тебе не больно? Не саднит? Мне кажется, я слегка разошёлся — голос звучит утомленно, с хрипотцой. — Ты как всегда был на высоте. Мне очень понравилось. Тэхён находит в себе силы и ласково, бережно целует. Сминает губы своими, ласкает язычком, прижимается ближе. — Хочу остаться жить тут. Не хочу в Корею. Не хочу в клетку. — Ты правда хотел бы жить в Лос-Анджелесе? — Чонгук гладит любимое лицо, по одной убирает прядки со лба, любуется. — А ты нет? — встревоженный шоколад глаз. — Может, на Мальте? Мы могли бы жить в Корми. — Ты… запомнил? — Естественно. Так что? — А если ты передумаешь? — разморенный, лохматый, с горящими щеками, ёрзает, волнуется. — Передумаю насчёт Мальты? Тогда переедем в другое место. — Нет, — упрямо машет головой — насчёт меня. — И кто у нас тут хён вообще, Тэ? — ласковый взгляд, поцелуй в нос. — Я никогда не передумаю. Ты украл моё сердце с первых минут. — С первых минут встречи? — неверяще глядит, хмурится. — С первых минут рождения. Я родился, а ты украл. Сердце, душу, тело, всё. Я потом только и жил, как в игру играл. Знаешь, настольные такие, типа монополии. Только забрал я Джекпот. Спасибо, что шёл навстречу. — Чонни, ты такой романтик. Мой любимый татуированный качок с нежной душой. — Тэхён жмурится, впитывает признание. — Значит я тоже рождён для тебя? Так-то я родился раньше. — Конечно! Разве есть сомнения? — Никаких. Я принадлежу тебе. А ты мне. Тэхён, как котёнок, ворочается, устраивается удобнее в коконе рук. — Как думаешь, нам сильно влетит? Навели мы шороху. Оставалось только поцеловаться и все. Считай, заявили. — Плевать. Ты главное их слова мимо ушей пропускай, как я учил, хорошо? Просто кивай, а сам зеркало представляй. Или в смешной одежде. — А ты? Снова ж на тебя налетят. — А я не боюсь. Мне всё равно. И да, я очень сильно хотел тебя поцеловать. Особенно после того, как ты с моего стакана пил. Ты касался его губами там где и я, а мне голову сорвало. Тэхён уже посапывает, обвивая тело Чонгука. — Эй, мистер Свин, может, в душ? В ответ умиротворенное сопение. Чонгук осторожно высвобождается, отчего Тэ просыпается и смешно щурится, таращится, силясь вернуться в этот мир. — Я сейчас постелю и будем спать, хорошо? А то ты замёрзнешь. И я, всё же, схожу промыться. — Я с тобой! — спорит лохматый сонный воробушек. В душ Тэ попадает повиснув на спине Чонгука, горячо дыша в шею. — Если будешь так дышать, то я возьму тебя, такого вот сонного! «Угроза» возымела обратный эффект. Стоило попасть в душевую кабину, как Тэ доверчиво прижался, полез целоваться, а потом и вовсе развернулся спиной и умоляюще попросил взять его. Медленно, но глубоко. Усталость и недавний оргазм сделали своё дело, и Чонгук выполнил просьбу, почти час упиваясь стонами своего мальчика, доводя его до сумасшествия, периодически останавливаясь, меняя углы проникновения, отчего Тэхён сильно охрип и, кажется сломал и без того короткий ноготь. В итоге счастливого, затраханного до звёздочек Медвежонка, пришлось отмывать, потому что всё, на что он остался способен — стоять. В кровать влажные после душа пришли на своих двоих. Тэхён тут же уютно оплёл собой Чонгука и вырубился. Чуть позже, под музыку родного дыхания уснул и Чон. А за окном раскинулись ленты дорог, а там, за ними, течёт жизнь со своим сводом правил. Более свободная, более открытая, где даже дышится легче. Где можно спеть песню, не бросаясь на шип, потому что никто не сказал, что эту самую красивую песню можно спеть не умирая, только и нужно для этого — ни много ни мало: ЛЮБИТЬ.