Автопортрет

Такемичи никогда не понимал, зачем он рисует. Как-то раз, в далёком детстве, он просто взял в руку несчастный обгрызанный простой карандаш, посмотрел на белый лист бумаги перед собой, и… Понеслось. Он никогда особо и не видел какого-то определённого смысла в своих рисунках, в которые вкладывали «жизнь» другие люди. Каждый видел в этом что-то свое — сначала родители восхищенно хлопали в ладоши, стоило им увидеть бессвязные, но гармонирующие каракули в акварельном альбоме сына. Затем друзья, шумно присвистывающие при виде быстрого абстрактного наброска какой-то девочки из их параллели, а потом и вовсе всемирно известные критики на одной из выставок изжитка его творчества. Ханагаки никогда не волновала его слава. Все то, что он смог получить к своим почти уже двадцати пяти годам, всегда казалось ему эфемерным, ненастоящим, чем-то на грани вымысла его больного воображения. Почему-то Ханагаки вбилось в мозг, что славу Такемичи сделали далеко не его, как выражаются люди, глубокие, полные смысла и красоты полотна и редкие скульптуры, а просто деньги и кричащая фамилия его родителей. Потому что ни смысла, ни красоты в своей мазне он никогда не видел. Возможно, ему бы и стоило остановиться, перестать мучить бедные глаза своих поклонников, забыть о выставках как о страшном сне и уехать из шумного Токио куда-то… Ну, например, в Сэкигахару. Уж там-то о нем наверняка не слышали. Но что-то тёмное, непонятное и противное постоянно держит его в тисках, заставляет каждый раз повернуться назад, посмотреть на пустой холст, взять в руки грязный мастихин и начать водить, водить, водить, водить… Шкряб-шкряб. Пока масляная краска на нем не закончится. А потом в ход пойдут руки — будут бегать по полотну, оставлять разноцветные пятна то тут, то здесь. И выйдет опять бесформенное нечто. И Ханагаки вновь назовёт его даже самому непонятными, взявшимися из ниоткуда бессвязными цифрами. И «ценители» его творчества в который раз будут искать в этих числах потерянный смысл. Почему же 432? Почему не 531? А Такемичи и сам не знает, решайте загадку сами. Возможно, Ханагаки был бы и прав, и его творчество действительно притягивало бы людей только с целью уцепиться за локоть его семьи, выискать выгоду в лести наследнику одной из крупнейших в стране компании в отрасли фармацевтики, втереться в доверие и пригреть себе место рядом, если бы не одно но. Такемичи всегда ценил и оберегал личное пространство. Собственно, его творчество не было исключением — любое мероприятие, посвящённая его творчеству, всегда проходило через руки посредников. Не сказать, что Ханагаки скрывал свою личность с болезненной настырностью, но лишний раз светить лицом перед публикой он не хотел, так как-то и завелось. Он никогда не посещал собственные выставки: желания, да и особого рвения не возникало от слова совсем. Интервью тоже никогда не давал, итак своих дел по горло. Может, в детстве родители всякий раз и поощряли тягу сына к высокому искусству, записывая каждую свободную минуту своего чада на очередное занятие по живописи, но, Такемичи, пора уже взрослеть. Ты единственный наследник, вся надежда только на тебя. Не расслабляйся, брось кисти и возьми, наконец, в руки документы своего отца. И Такемичи, может, послушал бы их, плюнул бы на обточенный напильник, да и на грязный мастихин тоже. Сел бы на свое законное место, уткнулся бы в крайне важные бумаги и не вылезал сутками напролёт из кабинета, читал, подписывал, еще раз читал, ещё раз подписывал, считал, считал, считал… Но это же что-то тёмное и противное чётко твердило — стой на своём до конца. И он, к собственному удивлению, отстоял. Его родители никогда не были извергами. Строгими? Возможно. Но строить из человека то, к чему его не тянет ни у одного, ни у другого желания не было, хоть и закончилось все довольно на трагичной ноте. Может, отец и будет холодно относиться на очередном семейном ужине. Может, выскажет пару противных колкостей, но выше своей головы не прыгнет. Границы понимают все, каждый, конечно, по-своему, но лезть дальше дозволенного не будет, да и не получится. Ханагаки уже как года два на этих семейных застольях не появлялся, полностью переселившись на собственную квартиру в одной из многоэтажек в Сибуе. — Такемичи, приём, земля вызывает, — Наото пару раз щёлкает пальцами перед глазами друга, а после устало выдыхает и откидывается на спинку кресла, когда Ханагаки все же промаргивается и растерянно смотрит на чужое лицо. — А? Да, я тебя слушаю. О чем мы там говорили? — серые глаза напротив опасно щурятся, и Такемичи уже готов полностью сжаться и исчезнуть нахрен из комнаты, пока Тачибана младший недовольно цокает в своей привычной манере. — Боже мой, ну почему ты всегда такой?Неужели так сложно хотя бы пять минут меня послушать? — чужая рука тянется к стакану на маленьком столике около дивана, на котором Ханагаки уже почти разлегся, но упорный взгляд его главного менеджера, кажется, не даст ему лечь ещё как минимум неделю. — Я же говорю, что слушаю, не будь таким… Критичным. Несомненно, Такемичи крайне дорожил Наото. Именно этот человек был с ним с самого начала его, если можно так назвать, карьеры художника, проложил путь от небольших выставок в скучных залах каких-то однотипных музеев, до международных гигантов современного искусства. Он вытаскивал его из такого дерьма, что Ханагаки и в жизни не отблагодарит с достоинством такое чудо. Если бы не Наото, Такемичи бы никогда и не притронулся к жестокому и странному миру современного творчества, не стал бы выставлять свои выплески сублимации напоказ тысячам любопытных глаз, не стал бы вообще думать о своём ваянии как о чём-то большем, нежели просто хобби. Ханагаки вообще сложно представить, что он бы делал, не будь рядом с ним Наото, но факт того, что у него явно находилось шило в жопе, если не что-то более массивное, не давал спокойно жить никому. Вот и сейчас. Упертость семьи Тачибана являлось не только его сильнейшей стороной, но ещё и самой раздражающей. — Я не критичен, просто ты меня даже слышать не хочешь, — он отпивает всего глоток воды из стакана, чтобы в следующую секунду с грохотом поставить его на стол, — Мы говорили о Токийской биеннале. — Ох, да? Вот оно как... — Мой знакомый является одним из организаторов этого проекта. — М? Звучит впечатляюще. У тебя прекрасные связи. — Ханагаки! Такемичи от такой неожиданной смены тона чуть ли не падает на свой однотонный серый ковёр, казавшийся особо интересным в разглядывании на протяжении последних пяти минут. Взгляда от этой половой тряпки он так и не оторвал, но, все же, умудрился выпрямить спину и сесть более подобающим образом. Гостиная на несколько секунд провалилась в тишину, пока Тачибана устало потирал виски, а Ханагаки уже в сотый раз подумывал о смене интерьера. Ковёр действительно противный, цвет такой скучный, да ещё и с оттенком дивана почти сливается. Нужно что-то светлее, чтобы был контраст с тёмным полом и... — Я договорился с ним, — Такемичи не смотрит, но чувствует, как Наото готов сожрать его с потрохами хоть за единую попытку опровергнуть его следующий ультиматум, — и ты будешь представлять один из спецпроектов этого мероприятия. — ..О. Пожалуй, это единственное, что смогли сгенерировать две с половиной извилины Ханагаки. О. Нельзя было сказать, что он удивлён — популярность Такемичи как деятеля искусства в широких кругах являлась заслугой исключительно Наото. Вся возня с организацией выставок, их проведением, оформлением сделок и продажей картин лежала именно на плечах Тачибаны. — Тебе есть что сказать? — Спасибо, что хоть не Венецианская? Кажется, Наото был готов его убить. Он медленно встаёт со своего места, подходит чуть ли не в плотную к дивану, где сидит Ханагаки, наклоняется, и тихо выдыхает, пытаясь держать себя в руках. А Такемичи просто ждёт и думает, через сколько секунд его задушат. — Ты должен быть расстроен, что это не Венецианская. Удушья не последовало, но вот довольно ощутимый щелбан все же заставляет художника поморщиться и отодвинуться назад, прикрывая свой лоб. — Тс-с.. И почему? — Ханагаки недовольно щурится, пока трёт ушибленное место, но все же переводит свои голубые глаза на причину беспокойства его многоуважаемого лба. Наото, видимо, не видит смысла отвечать, отходит от Такемичи и облокачивается на белую стену напротив. Рядом висит одна из его картин, та, что с темно-серыми пятнами и чёрными мазками. Одна из самых нелюбимых Ханагаки, но в интерьер дома вписывалась на ура. — У меня осталось минут пятнадцать, — Тачибана переводит взгляд на настенные часы, хмурится при виде расположения стрелок и скрещивает руки на груди, — Поэтому я уже пойду. По поводу заказов кину информацию на почту, на дедлайн я не соглашался. Краски закупать надо или ты, как обычно, сам? Наото отлипает от холодного бетона сзади него, выходит в коридор и медленно обувается, пока Такемичи медленно встаёт с дивана, подходит к нему, поправляет тёмную прядь своих волос и наклоняется за своими кроссовками. — Думаю, да. Как раз сейчас пойду, пока магазины не закрыты. Ханагаки не помнит когда в его голове вообще зародилась традиция покупать все творческие принадлежности самостоятельно, но в этом определённо был какой-то свой шарм. Потрогать тюбики масляной краски, ощупать кисти из натурального ворса, провести рукой по льняному холсту... Тактильные ощущения для Такемичи всегда казались чем-то особенно ярким. Когда массивная дверь многоэтажки с тихим стулом захлопывается позади, Наото уходит в сторону парковки, а Ханагаки, наконец, выходит за пределы территории жилого комплекса, художник позволяет себе остановиться, вдохнуть полной грудью, посмотреть на темнеющее небо вечернего Токио и надеть наушники, включая один из своих любимых плейлистов. Дорога до торгового квартала не такая длинная, все же, выбирал себе место жительства Такемичи, надеясь на быстрый доступ к любым прелестям и комфорту городской жизни, начиная от ресторанов и заканчивая торговыми центрами. Людные места он не то чтобы не любил, просто не хотел находиться в них дольше положенного, поэтому и выходил редко. Сибуя являлся одним из самых загруженных жизнью районов Токио, людей здесь было достаточно много, особенно если учитывать, что сегодня был выходной. Когда Ханагаки с силой дернули за плечо, тот даже и не особо заметил, продолжая идти в своём медленном темпе по направлению к нужному магазину, но вот выдернутый из уха эйрподс было проигнорировать сложно. — Это ты Такемитчи? — тихий голос где-то рядом со свободным ухом заставил поежиться, остановиться посреди людного квартала и застыть. Второй наушник Ханагаки медленно снимает уже сам, не в силах выносить задорной мелодии в подобной ситуации.  Голубые глаза  переводят свой фокус налево, пытаясь рассмотреть нарушителя спокойствия, нагло схватившего его за локоть белой толстовки. — "8495". Это ведь твоя выставка была? Вот тут плечи Такемичи напрягаются сильнее. Назвать его по, хоть и искривленному, но имени может много кто, все же, на светских мероприятиях своей семьи лет так в семнадцать он сверкал лицом довольно часто. А вот свести вместе его имя и творчество — задача сложнее. Прежде всего, Ханагаки всегда работал под псевдонимом. Конечно, назвать это таковым было сложно, но ничего большего, чем подставить под подпись свои инициалы и заявить, что он теперь "ХТ", его фантазия придумать была не способна. Да, многие организаторы все же знали его в лицо, принимали работы с первых рук, и договора тоже подписывали с ним лично, но обычно все это проходило под соглашением о неразглашении. Сначала во избежание кричащих заголовков, связанных с его семьёй, которая относилась к увлечению сына в осознанном возрасте уже не с таким умилением,  а затем просто, ну, как сказал Наото, "для большей загадочности".  Если понёс крест, то, будь добр, неси уже до конца. Такемичи понимает, что от него требуют ответа и явно не отстанут, слабо кивает и взглатывает, когда встречается взглядом с чужими глазами. Тёмные... Как бездна. — Я бы хотел заказать картину.