Автопортрет

— Повторите, пожалуйста. Атмосфера в ресторане второго этажа ближайшего торгового комплекса, в который Такемичи нагло утащили,  даже и не подумав спросить, хочет ли он, была действительно… Роскошной. Ханагаки всегда немного побаивался таких мест — полный минимализм, такой, что даже его квартира рядом не стоит, изобилие охристых оттенков и ненавязчивая мелодия живого оркестра на фоне. Если его жилое помещение, родное и близкое к сердцу, уже достаточно обжилось за два долгих года, то это заведение явно не имеет таких излишек домашнего.  Сторого, чётко, чисто и безукоризненно. Сразу вспоминается родительский дом и бесчисленное количество светских мероприятий. — Я хочу заказать у тебя автопортрет. — Автопортрет. Вы имеете ввиду себя? Это… Про ваш портрет? — Такемичи уже плюёт на фривольность человека напротив, нервно мотает трубочку по стакану с остатками бабанового молочного коктейля и старается свести до минимума их зрительный контакт. Получается, честно говоря, ужасно. Ханагаки всегда имел привычку отвлекаться на любом разговоре, цепляться за что-то незначительное для остальных, но такое важное для него, что оторваться от созерцания не было сил. Вот и теперь — половина слов Майки, как представился незнакомец чуть ранее, летит мимо ушей, пока художник всматривается в сливающиеся воедино зрачок и радужку чужих глаз, смотрит, смотрит, смотрит… Кажется, ещё секунда, и его точно утянет в этот омут с головой. — Нет, я выразился вполне ясно. Я хочу твой автопортрет, — Майки хмурится, кладет в рот оставшийся на тарелке гёдза, медленно пережёвывает и запивает несколькими глотками белого полусладкого. — Почему вы не обратились, ну… К моему менеджеру? — Не хотел. Ханагаки глупо хлопает глазами, молчит и осмысливает всю ситуацию. Нет, заказы на полотна приходили ему стабильно, но обычно ограничивались простой абстрактной мазней ради улучшения интерьера. Наото лично отбирал заказчиков — приходил, осматривал помещение, фотографировал, спрашивал предпочтения клиента, и только после этого выводил свой вердикт. Окончательное решение Тачибана младший всегда спихивал на «энергетику дома» и прочую суеверную фигню, на что Такемичи просто скептически хмыкал и менял тему. Человеку уже двадцать три года, а он до сих пор верит в призраков и прочие потусторонние сущности… Ну что за бред. При идеальном стечение обстоятельств, на создание таких «шедевров» уходило не более пары-тройки часов: сначала Ханагаки несколько минут пялился на фотографии обстановки комнаты, затем закрывался в своей студии — обязательно на замок — и начинал работать. В конечном итоге выходило что-то смазанное, непонятное, но всегда приходящееся по душе заказчику. Странно это все, но Такемичи никогда не жаловался — он вообще взялся за подобные сделки из-за отказа родителей обеспечивать его изнеженную натуру после скандала о его карьере и будущем. Тогда дела шли не очень хорошо, и продавать своё творчество за бешеные деньги с твёрдым постоянством не представлялось возможным, из-за чего Наото и подключил все свои извилины, связи и последние деньги для продвижения. — Получается, вы хотите мой автопортрет. — Бинго. — От меня. — Так точно. — И сколько вы предлагаете? — Миллион. — Йен? — Евро. — Пиздец. Нет, ну это и правда пиздец. Конечно, Ханагаки такой суммой сложно удивить — в масштабах компании его отца и внутреннего оборота финансов это вообще кажется относительно обычной  суммой, но когда речь заходит об искусстве… Может, Такемичи и обрёл хорошую известность, занял свое место среди лучших, но даже самое дорогое из всех проданных творений его авторства было оценено в 420 тысяч. Какой-то сумасшедший шведский коллекционер в последний момент выдвинул ставку, втрое превышающую предыдущую. Ханагаки тогда показалось, что Наото готов был облысеть на месте. — Это абсурд, — рука художника отодвигает допитый коктейль подальше, на край стола. Такемичи уже без капли стеснения пялится на чужое лицо, наблюдает за движением  сбившейся светлой пряди волос, так сильно контрастирующей с чёрной бездной в глазах напротив. Все равно Ханагаки чувствует, что его рассматривают так же пристально. — Возможно. — Да вы этого даже не отрицаете! — Да неужели? А должен? — улыбка Майки больше похожа на какой-то особо опасный оскал, такой же завораживающий, как и его взгляд, но вкупе с этими ужасными синяками под глазами, да ещё и чересчур бледной кожей для среднестатистического японца… — Вы в своём уме? Такие деньги не кидают на ветер. — Ты сомневаешься в моей платежеспособности? — Что? Нет-нет, — Ханагаки напрягается и начинает размахивать руками в отрицательном жесте: в этом сомнений у него уж точно не было. Если человек способен отрыть его имя, лицо, и, даже, как художник смеет предполагать, нынешнее место жительства, то он явно здесь не ради шутки, — Дело не в этом. Кажется, Такемичи понял, почему Наото никогда не подпускал его к сделкам, касающимся денег. Ханагаки был, скорее, готов отговорить потенциального покупателя, чем продать подороже и с подобным фактом не мог ничего поделать — чрезмерная честность и низкая самооценка всегда были одними из его самых неприятных черт характера. — Тогда в чём проблема? — понять, раздражен ли Майки или же просто забавляется, Такемичи не может, но озноб по коже все-таки проходит, оставляя неприятный осадок за собой. — Это не стоит таких денег. И я, — Ханагаки запинается,  наблюдает за реакцией человека напротив, набирает воздуха в лёгкие и продолжает, — Никогда не рисовал подобного. Молчание длится около минуты. Такемичи не отрывает взгляда от бездны, всасывается в неё полностью, пока бездна смотрит на него в ответ — тонет в голубом озере, сливается, пачкает. —  Я дам тебе время подумать. Ханагаки продолжает держать язык за зубами, когда Майки кладет перед ним практически полностью пустую визитку, на которой написан один единственный номер. Он переводит взгляд на картонку и боковым зрением наблюдает, как светловолосый кидает на стол пару купюр номиналом 10 тысяч йен, встаёт и уходит прочь из заведения. Сначала, Такемичи думал позвонить Наото. Ну, как думал, его мыслительный процесс просто собрался в один огромный ком хаотического дерьма, чего-то, что напоминало одну из его авангардных скульптур прошлогодней выставки. У Ханагаки, скорее, проскальзывала мысль ему позвонить, но быстро закапывалась на самое дно, не выдерживая напора. В художественный магазин как-то перехотелось. Ну и ладно, Тачибана во все уши твердил ему о важности качества и премиальности краски, вот пусть сам и заказывает. Нет, Ханагаки никогда не скупился на приобретение нужных ему материалов, чеки за такие удовольствия всегда выходили приличные, но Наото все равно каждый раз был недоволен. Привыкший все и всегда контролировать, делать по-своему и полностью управлять ситуацией, Тачибана был просто бессилен, когда дело доходило до выбора красок — Такемичи был готов прибить менеджера, если бы тот полез в его зону. Но сегодня день исключительный. Сегодня Ханагаки был готов отдать Наото все, начиная от денег и заканчивая своей головой, лишь бы только где-то спрятаться, подальше от мира, где его свободно может схватить случайный прохожий,  затянуть в ресторан и начать нести какую-то чушь. На практике Такемичи такое было впервые. Конечно, от Тачибаны он слышал, что странные заказы иногда поступали, не вдавался в подробности, но всегда отказывал, даже не подумав спросить совета у самого художника. Сначала Ханагаки грызла небольшая обида,  что с его мнением не особо-то считаются, но теперь, когда он сам смог услышать, как предполагает, подобие тех странных предложений в неком сотрудничестве, Такемичи был готов умаливать прощения за те мелкие ссоры с Наото. Пожалуй, менеджер его чересчур избаловал. Как только рука потянулась к телефону с целью набрать номер Наото, Ханагаки резко отдернул руку — пора уже наконец научиться решать вопросы самостоятельно. Прятаться за рукой кого-то более решительного, смелого и умелого,  без сомнений, просто, но если Такемичи обернётся и посмотрит на всю свою жизнь с той точки, на которой он стоит сейчас… Так действительно оставлять нельзя. Единственное, что умел Ханагаки — убегать от проблем. Поссорился с родителями? Съедь и оборви любые связи. Не понимаешь, как преподнести и продать свое искусство? Возьми и тыкни в это Наото, он поможет.  Заключение договоров  слишком сложная и страшная задача для тебя? Попроси кого-то из семейства Шиба, они всю жизнь в этом крутятся. А по итогу что? Ничего. Единственное, что умеет Такемичи — творить. Творить всякую хрень, в которой другие разглядывают собственный смысл, то, что хотят видеть они сами. Расшифровывают вещи,  что даже не были зашифрованы, ищут скрытый мотив там, где его нет. Тело начинает трясти от холода. Простоять столбом минут 20 около ворот жилого комплекса, ночью и в глубокую осень такое себе удовольствие,  особенно для легко одетого Ханагаки. Ну, не думал он, что вместо отложенного часа он задержится на все три с половиной.

***

Из панорамных окон, открывающих вид на небольшой зелёный парк, не было видно не души. Не мудрено — какой вообще идиот попрётся в 9 утра, когда ещё все даже закрыто, на территорию художественного музея. Зачем нужно было переться сюда в такую рань не понимал и Ханагаки. — Наото, неужели ты не мог это сделать без меня? — выспаться у Такемичи не получилось от слова совсем, из-за чего желание находиться в этом здании пробивало дно. Да тут и попробуй выспаться, он всю ночь и глаза сомкнуть не смог после вечернего инцидента. — Всю бумажную работу я взял на себя, как и обещал, но детали ты должен обговорить сам. — Почему вообще мы не могли прийти днем? — Потому что у меня не было бы возможности тебя отвезти. — По-твоему, я бы не мог доехать сам? — А ты бы мог? Пауза. Взвешивая все за и против, Ханагаки понимает — Тачибана прав. Метро он пользоваться не умел, а такси боялся просто до ужаса. Вариант пройтись пешком отпадал сразу — с его физической подготовкой до Тайто Такемичи бы добрался на катафалке. — Хорошо, твоя взяла, — художник собирается силами и дёргает ручку двери, тем  самым открывая её, и попадает в кабинет администрации учреждения: раньше начнут, раньше закончат. Как понял Ханагаки в процессе разговора — он был там нужен не особо. Наото мог бы просто переслать все данные, как это делает обычно, но притащил его сюда. По итогу, большинство времени Такемичи просто кивал и молчал — основную часть ему просто объясняли концепцию темы выставки и её основной замысел, затем показали выделенное для художника место и попросили в скором времени дать отчёт об идее. Звучит просто, а в голове пусто, нет у него этих идей. — Зачем ты вообще меня пихнул на неё? Мне не кажется, что это было хорошей идеей, вообще не понимаю что делать, — Ханагаки решает подать голос только в машине, поудобнее усевшись на заднее сиденье чёрной иномарки. — Я подумал, что тебе бы это помогло, — рука Наото поворачивает ключ зажигания, пока тот спокойно отвечает. — Помогло в чём? — А ты не заметил? Такемичи хмурится. — Что не заметил? — Ты уже пол года ничего кроме заказов не делаешь. — Но это ведь тоже заказ. — Это не заказ, это выставка, — Тачибана вздыхает и заводит машину, — где тебе дают направление и полную свободу действий. — Не вижу разницы. Почему ты меня туда сунул? От этого ведь никакой выгоды, оно даже не несёт рыночный характер, там даже продать ничего нельзя, ведь так? — Да при чем тут деньги! — Наото повышает голос, и Ханагаки хмурится, замолкая.  Ещё минуты три они едут в тишине, пока Тачибана не решает продолжить. — Я понимаю, что тебе тяжело. Мне тоже было, да и сейчас очень нелегко, она была ведь и моей сестрой. Такемичи поджимает губы. Ну нет, только не эта тема. — Пожалуйста, я повторюсь, тебе необходимо в этом поучаствовать. Отвечать Ханагаки смысла не видел.

***

— Алло, Чифую, — Ханагаки нервно кусает губы, когда гудки сменяются недовольным мычанием по ту сторону трубки, но, все же, начинает диалог. Такемичи и сам не понял, почему так сильно захотел решить вопрос странного заказа самостоятельно, без его вечной подушки безопасности в виде Наото. Наверное, что-то в его голове после этой встречи все же щёлкнуло — вывело из зоны комфорта, заставило задуматься и, наконец, взять себя в руки, сделать хотя бы что то своими руками. Запрос в гугле,  ожидаемо, ничего не дал — никаких Майки там и знать не знали, ну, если не считать пары аккаунтов в различных соц сетях,  которые вряд ли даже косвенно связаны с тем, кто нужен художнику. — Ну? Я в курсе, как меня зовут, — сонный голос собеседника кажется довольно хриплым, будто тот только проснулся, — Ты вообще время видел? Голубые глаза фокусируются на настенном циферблате — короткая стрелка медленно подходит к цифре 1. — Ах, да… Извини, наверное, я тебя разбудил, — Ханагаки виновато чешет затылок и переводит взгляд в пол, будто его движения мог кто-то увидеть. Все же, не стоило засыпать сразу же после того, как Наото отвёз его обратно домой: благодаря зановешенным окнам в спальне он совершенно потерял счёт времени. — Не наверное, а так и есть, — в динамике раздается негромкое копошение на фоне, — Так зачем звонил? — Ну, тут, в общем, такое дело… Такемичи поджимает ноги ближе к груди, устраиваясь более удобно на своей кровати. Пижамные штаны, сливающиеся оттенком с темно-коричневым постельным бельём, немного натягиваются в зоне коленей. — И какое же такое дело тебя заставило мне позвонить в час ночи? — кажется, парень звучал более заинтересованно и бодро, чем минуту назад. Чифую Мацуно был тем типом людей, которому можно было позвонить и в час, и в три ночи, и даже в конец света — он бы всё равно поднял трубку и помог с любым вопросом, хоть, возможно, сначала и высказал бы пару ласковых, но это уже по настроению. — Я хочу узнать об одном человеке. Я не знаю его имени, — Ханагаки удерживает небольшую паузу, — точнее, я предполагаю, что это не его настоящее имя, и не имею понятия к кому ещё обратиться кроме тебя. — Ага, так. — И чтобы Наото об этом не узнал. — Так, — если бы Такемичи находился в одной комнате с Мацуно, то увидел бы его озадаченное лицо: явление крайне редкое, но смешное: Чифую становился похож на злого, растерянного цыплёнка, — С этого момента давай подробнее. — Да слушай, это не так важно, я просто не хочу, чтобы он влезал, — тише своего привычного тембра и с крайним недовольством отвечает Ханагаки, фыркает себе под нос и клубком валится на гору подушек сзади, — Мне нужно разрулить один вопрос без его присутствия. — Да ладно? Неужели наш малыш Мичи вылез из-под задницы своей дорогой наседки? — Чифую звучит так насмешливо, что Ханагаки готов разбить эту цыплячью рожу о кирпич. Наверное, размазанная кровь из носа Мацуно выглядела бы неплохо на белом холсте. — Ты издеваешься. — А как же. — Чифую, боже, — брови сами по себе сводятся к переносице, и художник  устало выдыхает в трубку, накрываясь одеялом, — Какая же ты сволочь. — Да-да, ты, кстати, тоже, поэтому можешь мне не напоминать, — Мацуно лениво отшучивается и, судя по звукам, параллельно разговору включает чайник, — Так о ком ты хотел узнать? — Майки. Слышал о таком? Такемичи не исключал варианта того, что подобное прозвище было разовым псевдонимом, формальностью ради встречи и представления себя, но долгое молчание по ту сторону провода разбивало эту теорию в крах. Обычно Мацуно так молчал, либо когда не знал что сказать, а подобные ситуации, благодаря его особо острому языку, практически невозможны, либо совершенно не хотел. — Зачем тебе он? Ком к горлу подскочил с космической скоростью. Несмотря на довольно приличную семью, имеющую достаточный бюджет, чтобы полностью оплатить обучение Чифую в той же частной школе, где выпустился Ханагаки, — они, к слову, учились в одном классе — Мацуно все равно имел свои бунтарские замашки. Каждый день после школы ходил по непонятным заброшкам, дрался, и, если Такемичи не ошибается, даже состоял в какой-то там банде. В общем, весёлая, насыщенная жизнь, а ты, Ханагаки, будь добр, прикрой меня перед родителями — мне опять надо свалить. И все бы ничего, но Мацуно до сих пор, хоть и крайне пассивно, но все же поддерживал связь с тем, не самым легальным миром. Ханагаки подозревал о том, что, если уж прозвище Майки было перманентным, то явно было связано с криминальной частью. Заданный Чифую вопрос сложил пазл целиком, и Такемичи ещё никогда так не огорчался верным суждениям своей интуиции. — Получается, ты его знаешь? Можешь рассказать о нем? Мацуно снова молчит. Ханагаки слышит звук закипающего электронного чайника и покорно ждёт, когда шестерёнки в голове у старого друга наконец-то прокрутятся. — Такемичи, во что ты ввязался? Тебе угрожают? — Чифую звучит крайне обеспокоенно и тихо для такого энергичного человека как он. Возможно, дело чуть хуже, чем он предполагал изначально. Может быть, не чуть. Если  уж даже такой человек, отбивший себе инстинкт самосохранения подчистую где-то в 15, спрашивает с такой неуверенностью и страхом, то, ну, пиши пропало. Ханагаки честно надеется, что до завещания и могильной плиты все не дойдёт. — Так ты мне расскажешь? — Ты днями сидишь дома и никуда не выходишь. Как ты вообще на него напоролся?  — Чифую просто проигнорировал его вопрос, и на связный диалог это походит все меньше. — Я просто спросил, к чему такая паника? — Такемичи уже начинает раздражать сложившаяся ситуация: говорить с взбудораженным Мацуно равносильно разговору со стеной или радио, — Ладно, всё, давай поговорим завтра. Ханагаки выключает телефон до того момента, как Чифую успевает сказать хотя-бы слово, кидает его на подушку рядом с собой и вздыхает. Сверлит взглядом выключенный экран ещё минуту и резко вскакивает с кровати — в глазах от этого темнеет, но Такемичи не обращает внимания. Холодный кафель прихожей неприятно соприкасается с босыми стопами, из-за чего Ханагаки недовольно цокает и старается найти нужную вещь в кармане кофты быстрее. Визитка оказывается чуть помятой из-за небрежного обращения, хотя разобрать и набрать цифры, указанные на ней, небольшие дефекты не мешают. Такемичи проходит обратно в свою комнату и садится на край кровати, смотрит на дисплей с высвечивающимся приложением набора номера и зависает на несколько секунд. Ну не будет же он звонить. Действительно, не будет. Ханагаки хмыкает и быстро печатает,  отправляя сообщение на незнакомый номер, убирает телефон на тумбу и окончательно ложится спать, прикрываясь одеялом.

Неизвестный номер

Я согласен.