То, что видно потерянным глазом

Зима на Карафуто холодна и враждебна. Бескрайняя белая пустыня наблюдала сотнями мерцающих глаз. Ни один всполох живой души не укрылся бы от ее всевидящего серого ока с помутневшей склерой, окутывающего лес ледяной воронкой. Угрюмо возвышаются стволы пихт - стражи в заледенелой броне, предостерегающе раскинув свои рахитоидные руки. Тишина кричит: «Ты чужой здесь. Тебе здесь нет места.». Пахло холодом. Застывший воздух намертво приклеился к белому мареву, из которого вместе с цветом, похоже, утекла и жизнь: будто бы сама материя расплавилась, чтобы вновь в один момент застыть во времени гротескной амальгамой. Пахло медленной смертью. От белой массы отделилась маленькая тень, мимолетная и незаметная, будто бы иллюзия, созданная отблесками замерзшей воды. Воздух не шелохнулся. Тень скользила под чутким взглядом холодных лесных глаз, но взгляд их проходил сквозь нее. Всевидящий взор не заметил вторжения живого в их тихий лимб. Снайперу положено всегда оставаться незаметным; иссушенной оболочке по имени Огата сейчас это было несложно. Вместе с глазом из него вырвали кусочек стены, так старательно выстроенной им вокруг собственного сознания. Теперь, в пустую черную глазницу заползало что-то извне, что-то липкое и пахнущее разложением. Как паук – оно вонзило в него свои хелицеры и высасывало все содержимое, оставляя только ненужную шкурку. Следы на снегу, оставленные оболочкой в плаще, плелись в сторону маленькой деревянной избы – либо рядом было поселение, либо это было жилище отшельника. Но это не имело значения. Зимой, если живешь один, уйти в лес и не вернуться – проще простого. Неумелые одиночки часто становятся жертвой медведя-шатуна или банального обморожения. Когда сойдет снег и взойдут первые подснежники* - никому не будет дела до очередной почерневшей и расползшейся массы мышц с дырой в месте, что когда-то называлось головой. Быть может, ему сосулька пробила голову. А для тех, кто найдет пустой дом весной - Огаты там никогда и не было.

***

Сознание жгло череп изнутри, раскачивалось волнами, бурлило, шипело и выплескивалось наружу, топя и плавя в себе все мысли, будто бы пытаясь растопить весь налипший на тело и одежду снег. Начиналась пиретическая лихорадка. Дрожащие руки с трудом растопили печь; ноги, подкашиваясь и хрустя вонзившимся в мышцы и суставы льдом, отнесли немеющее тело на маленькую, явно наскоро сколоченную бывшим хозяином кровать. Ветер бил в дряхлое окно с поломанными задвижками. Жалобно ныли ржавые шарниры, грозясь все бросить и сломаться к чертям. Рядом с окном зачем-то стояло пыльное зеркало, обрамленное толстой резной рамой; похоже, рама была из красного дерева. Такой странный, слишком дорогой и инородный предмет для этого тихого серого места. Холодно. Огата, распластанный на слое грубой ткани, впил свой плывущий взгляд в потолок. Из щелей сыпалась пыль. Она вальсировала в воздухе, чернела, расползалась, как рой саранчи, превращалась в черный снегопад, похожий на куски пепла после артобстрела. Огата лежит на грязной земле с вмешанными в нее телами, превратившиеся в кроваво-грязевую кашу с кусками металла и ткани. Черный пепел укрывает его, как одеяло. Прохладно. Сознание вытекло и приклеилось к стенам паутиной, мысли выбежали через глазницу и стали бегать по ним пауками. Комната покрылась черными пятнами, слепыми пятнами; они копошились, дрожали, двигались взад и вперед, сморщиваясь как амебы среди соли. Наверное, теперь он просто стал смотреть вырванным глазом. Часть теней стекала в угол, образуя черное покрывало, что-то прячущее под собой. Вдруг покрывало задрожало, будто что-то хотело из него вырваться. «Снова ты?» - прошелестело в опустевшем черепе. «Ты опять замерз, брат?» - было ответом. Все вокруг шуршало, шипело, хрипело и рокотало, разъедая и переваривая само себя, но этот голос звучал неизменно чисто и сочувственно. Как луч маяка, он разрезал на куски тишину, волнами отгоняя шумы. Тень покачнулась и выпустила знакомый до боли образ. Он мягкими кошачьим шагами подошел и опустился на угол кровати, невозможно близко, невозможно осязаемо. Тонкая струйка крови по-прежнему стекала по ровному, будто из мрамора выточенному профилю его образцового лица. "Наверное, такие как он даже и не гниют после смерти". Он протянул свою белую, холодную руку к неподвижному лицу слепого снайпера, дотронулся кончиками указательного и среднего пальцев до щеки, ласково провел ими до подбородка. Тепло. Окружающие шумы слиплись в единый гул, болезненный, металлический; это крик из каких-то забытых глубин пытался прорваться сквозь мертвенную тишину своего темного заточения. "Позволь мне помочь согреть тебя" – прозвучало все так же бредово чисто и мягко. Черная глазница Огаты была прикована к потолку. Воздух сгустился, стал маслянистым, непроглядным. Наверное, просто остатки сознания вытекли и залили его, испачкав. Хякуноске почти ничего не видел. Тело отяжелело сильнее, стало безвольным мешком с плавящимся песком внутри. Он так устал. Фигура в офицерском мундире, словно почувствовав это, повисла над ним, укрывая, как траурный пепел укрывает трупы на войне; заслоняя, как праведный солдат на поле боя заслоняет своим телом каждого гражданского от пуль и штыков. Бездыханное тело, носившее имя Огата, больше не видело и не слышало. Отвратительно мягкие губы с тонким слоем ороговевшей кожи коснулись его рта. Привкус крови с маленькой примесью пороха медленно заполз в его рот, заполняя и поглощая его ротовую полость вместе с не_чужим языком. Мертвец должен быть холоден и неподвижен, но этот мертвец обжигал, простреливая колким теплом все тело и нутро. Тяжелая, медленная рука, повинующаяся чему-то глубоко засевшему в сознании Хякуноске, чему-то слабому, гонимому, маленькому и очень болезненному, вслепую коснулась скулы брата; и, к своему удивлению, лицо, покрывшее его собственное, было осязаемо. Оно было теплым, упругим, гладким, живым. Это было отвратительное ощущение, как близость долгожданного сна после бессонной недели; оно глушит все твои мысли и желания, наполняет все конечности ватой, чтобы было легче ими управлять, нежно вытягивает нервы из мышц, чтобы притянуть тебя за них к себе; обещание долгожданного покоя, обволакивающее шелковой плеврой; невесомость; тепло. Оно кололось, давило, медленно и туго натягивая нервы и ломая кости. Хотелось касаться все дальше и дальше, хотелось объять это тепло, вжаться в него, жадно хватая своими губами, сильно сжать руками, чтобы оно почувствовало, как ему было из-за него больно, пусть в том и нет его вины; разлить по всему телу, полностью впитать в себя, позволить ему заполнить всю холодную пустоту внутри, растворить его в себе и раствориться в нем самому, даже если это убьет тебя. Особенно если это убьет тебя. Что-то треснуло. Руки того, кто назывался старшим братом, прошлись по шее того, кто был младшим, очерчивая контур нижней челюсти. Губы и два языка скользили друг по другу, постепенно перемешиваясь и сливаясь в одно. Еще совсем недавно тяжелая, как свинец рука, расплываясь за пределы собственных контуров и становясь легкой, как водород, проскользнула к спине, покрытой тканью офицерского мундира, вжимая одно тело в другое. Другая пошла к воротнику и стала прорываться сквозь пуговицы. Хотелось залезть не только под одежду, но под кожу; нежно погладить скользкие сосуды, загнать под ногти мышцы, провести языком по натянутым сухожилиям. Границы между двумя телами медленно растворялись. Что-то внутри то ли Хякуноске, то ли его брата, то ли вовсе витавшее в воздухе, почувствовало длинную ладонь, охватившую ногу одного и запрокидывая ее за спину другого, и плавящийся бугор стояка, приятно обжигающий тыльную сторону бедра. Какая-то слабеющая мысль промелькнула в опустевшей его голове, но он не успел ее поймать; он того и не хотел. Горячо. Все чувства, ощущения, реальность, воздух, самосознание грубым и размашистыми мазками были смешаны в одну тяжелую субстанцию. Огата все еще мог ощущать. Он ощущал тепло где-то снизу, толчками входившее в его тело, лежащее где-то на стыке реальностей; может это было уже не его тело, может это брат, разлился в первичный бульон и залез под мембраны клеток, встал на место нервов; чувствовалось тепло в форме отпечатков длинных ладоней на расплавленной коже бедер и где-то в районе спины, наверное, на пояснице. Порывистое, хриплое и глубокое дыхание над левым ухом, дыхание песчаной бури, гонящей прочь заблудшего в пустыне скитальца. Ватные руки в беспамятном, приятном оцепенении въевшиеся в спину, лопатки, ребра, плечи. Чьи-то бедра, опутавшие чью-то поясницу. Частота бьющий по нему тепловых увеличивалась, предвещая скорый взрыв. Где-то на запыленной, потрескавшейся окраине черепа сидела мысль, которая надеялась, что остатки ее вместилища разорвет, расплавит, растворит, расщепит этим взрывом и унесет вместе с пылью по лучам солнечного света туда, откуда уже не возвращаются. Точка кипения. Взрыва не последовало. Отчего-то тепло стало отступать. Растворённые в воздухе остатки сознания стали постепенно собираться и возвращаться в череп. Кусок разума, вернувшийся на свое место, с ужасом отметил, как отмирали и отпадали отпечатки тепла; собирались и распределялись по телу нервы, а на них вырастала сухая, грубая, отвратительно материальная кожа. Пустота внутри снова похолодела и сковала трусливыми цепями вновь сформированные тело. Сознание заметалось и забилось о стенки черепа в припадке животного страха, как птица, пойманная и заточенная в маленькую клетку. Отвратительный шум стал заполнять вместилище мозга, гулким эхом сотрясая стенки, словно шелестящий, беззубый смех торжествующего безумца. Этот шум пришел вместе с капающей в его глазницу жидкостью, липкой, густой и вяжущей; она затапливала его голову как злая, навязчивая мысль. Сознание взвыло, забилось в угол, спасаясь от потопа. Единственный способ спастись – выйти через окно. И Огата открыл глаз. Он увидел его лицо, висевшее в полуметре над его собственным. Когда-то красивое и ровное лицо было страшно искажено гримасой глубочайшей боли и непонимания; оно превратилось в маску смерти, смятую кулаками, бьющимися в агонии. Из раны водопадом била кровь, как будто вся скопившаяся печаль и тоска расколола череп и вырвалась, чтобы в жадном гневе затопить весь мир. Глаз не было видно. Огата так и не посмотрел ему в глаза. «Почему, брат?». Кровь залила его зрячий глаз и тьма вновь на мгновение приняла его в свои объятия. Но она больше не была теплой и родной, она смеялась над ним, она отвергала его, как нелюбимого ребенка. Веко судорожно задергалось, глаз прорывался наружу, тело напряглось, как перед атакой. Инстинкты возвращались, однако мышцы и кости не подчинялись, оставаясь недвижимыми. Разум кричал, пульсировал, стучался о стенки черепа: пространство в нем стало такими узким, оно сдавливало мозг тысячей молотов. Разум молил вновь выпустить его наружу, но тело не слушалось. Разум дрожал, хотел бежать, но тело не шевелилось. Оно лежало мертвым балластом, забытым, брошенным где-то далеко, среди грязи и пыли. Глаз смог открыться. Лица над ним не было видно, но он чувствовал его присутствие рядом, он знал это по тому нестерпимому ужасу, который как смерть окутывал его этой каменной могильной неподвижностью. Тут он вдруг понял, отчего тело отказывалось двигаться – комнату затопило; он лежал по подбородок в крови. Это была злая, мстительная кровь, она липла к нему, пробиралась внутрь, растворив и поглотив его спинной мозг: обездвиживая, делая беспомощным, точно его топят в застывающем клее. В воздухе висел запах гниющего мяса, такой же липкий и вездесущий, проникающий не только через ноздри, но и через уши, поры кожи, колючим песком оседая на слизистой глаза, бьющий по мозгу гневными кулаками. Он понял вдруг, что не один лежит в крови. «За что, брат?». Шея повиновалась, и он медленно повернул голову набок, позволяя густоту мертвому соку залезть в его пустую глазницу. Вот откуда пахло гнилью. Брат лежал рядом, так же повернув голову набок и так же неотрывно смотря на него. Он больше не был так бел и чист; теперь и он гнил. Глаза его лопнули и вытекли, черные осколки зубов слабо выглядывали из-под вздувшихся лиловых губ, багрово-фиолетовая масса мышц, сочащаяся гноем, сползала с желтых костей, оголяя черно-лиловые артерии и органы. «Ты рад меня видеть таким? Ты счастлив теперь?». Раскаленное до предела сознание завопило в агонии, и от этого предсмертного крика затряслись стены, затрясся воздух, затряслись атомы, разрывая связи между собой. Все вокруг гудело и рушилось. Алая бездна поднялась на дыбы и упала, накрыв собой все, что осталось.

***

Огата открыл глаз. Скрипела рама. Оконный стук неприятно отскакивал от стен. Поломанные затворы все-таки не выдержали и впустили в дом стужу. По избе гулял ветер с истошным воем, который спросонья можно было перепутать с очень отдаленным криком. Светало. В остальном все было по-прежнему, будто Огаты тут никогда и не было. Только зеркало рядом с окном отчего-то треснуло.