История одного диктатора

      Мы с Габриэлем вернулись поздно. Под конец вечера мне стало некомфортно даже с ним. Эйфория пропала, а тело жутко чесалось и мерзло. Чувствую себя как животное, но не знаю какое и почему. У меня нет стоящих причин злиться, но абсолютно любая мелочь коробит. За что мне эти приступы и что мне с ними делать? Стало раздражать даже то, что все свои чувства нужно разжёвывать перед эльфом, казалось, ушастый клещами старался их вытянуть. Что ему нужно? Он это планировал? Использует против меня?       Разошлись почти у порога, я был измотан, но не позволял себе ни на кого злиться открыто. А как хотелось! Нужно деть этот негатив хоть куда-то. Разорвать что-то или разбить, может только в том хаосе бы нашел минутное успокоение… Хотя бы минутное. Почему такой хороший день заканчивается так? А он правда был хорошим? Как давно у меня был по-настоящему хороший день или был ли он вообще? По дороге в замкок сорвал цветок розы с куста. Почти белая, с лёгком оттенком синевы. Обычно на них гадают, а я просто выдергивал лепестки и наслаждался, хотя ещё пару месяцев назад расплакался бы, узнай что кто-то так бездумно убил цветок. Боже, по какой херне я плакал, как убого. Губы искажаются в оскале. Пора спать.       Направляюсь к себе, когда меня кто-то останавливает. Хотелось отпихнуть, пригрозить виселицей. Поднимаю уставшие, злые глаза и утыкаюсь в суровое лицо Пика. Легче не стало. Захотелось огрызнуться. Подумать как задеть его, укусить. Сзади восьмого стоял этот паршивый ребенок. Сколько бы усилий не прикладывал, Киавру все равно похож на Вару. Раздражает. Я же блять столько работал?! Но его лицо, аргх. Смотрит на меня сквозь время, преследует и осуждает. Нет… Это просто ребенок. Просто не смотри на него, не думай. Не смей к нему прикасаться.       Сейчас сложнее всего не смотреть, как мелочь прячется за чужой спиной, прижимая к себе кулёк конфет. А меня Пик водил хоть куда-то сам, брал что-то на двоих? А я? Почему какой-то ребенок заслуживает внимания больше?! Я твой партнёр, тебе должно быть не все равно! Я столько страдал, так сделай что-то, блять! Все из-за того, что он похож на Вару? Ты поэтому его ищешь на самом деле? Любишь его, мечтаешь найти, а как найдешь — я стану не нужен, так? — Нам нужно серьезно поговорить. — Голос «императора солнца» звучал ровно и строго как обычно, без капли сострадания или заботы, с каким-то ненужным мне контролем. Бесит. Ещё и Киавру вылупился. Жуй свои конфеты. Растолстеешь и точно никто не полюбит. А вдруг это я набрал и поэтому Пик охладел, может из-за кругов под глазами? Не хочу, не хочу думать! Боже, просто закрой свою голову, молодец, что пасть не открываешь. Продолжай улыбаться. — Хорошо. — Недолго смотрю партнеру в глаза, а затем снова на Киавру. Не сжимаю руку в кулак, но хочу. Пальцы напряжённо дёргаются. Просто продолжай улыбаться. Продолжай даже если лицо сломается. Не показывай, что думаешь и чувствуешь. — Киавру, луна моя, ступай спать. Уже поздно. Ты и так нарушил режим. — Наклоняюсь к нему. В глазах плывет темнота будто давление поднялось или сахар упал. — А хорошие мальчики так не делают, да? Так продолжай быть хорошим. — Знаю, что мне нужно погладить его по голове, но для его же блага не делаю никаких движений. Всего на секунду или даже меньше мне мерещится образ Вару в его лице, который плавно перетекает в странную версию меня самого. Скорей бы его спровадить. Наконец Киавру кивает и убегает по ступеням наверх. — Не споткнись. — Идём. — Пик грубо хватает меня за запястья. Как всегда, неандерталец не умеет иначе. Тянет куда-то. Наверное мне должно быть страшно или тревожно. Но почему-то так все равно в моменте, кажется, что я уже видел самые худшие сценарии в голове и теперь готов хоть к чему-то, но… Может ударить его по руке? Уйти? Я устал. Устал. Устал! Кривлюсь, улыбка спадает. Мы в его покоях. На небольшом столе две тарелки. Свеча. В вазе стоит букет, перевязанный ленточкой. — Приглашаю к столу. — Внутри все останавливается. Да, какое-то тепло разливается, но его мало, чтобы согреть изнутри. Слишком устал. Я не хочу сейчас притворяться, у меня нет сил дальше быть в этом образе. Хочу в свою кровать! И все же просто сажусь. Тишина. Пик немного растерянно, смущенно протягивает цветы с вместе вазой, говоря без лишних слов «тебе». Непривычно видеть его таким мягким и… Уязвивмым? Нет, нельзя расслабляться. А для Вару ты бы заговорил больше? Надеюсь твоему не наглядному сейчас ой как не сладко! — Спасибо. — Мы неловко молчим, я вдыхаю аромат васильков, затем отставляю букет в сторону. Хочу звучать холодным, хочу мести, хочу стать его отражением и показать как он по-скотски со мной обходится! — Этот ужин приготовил я сам. Сначала тарелки было три. Для тебя, меня и Киавру. Сейчас их две и от одной нет и следа. Киавру захотел поесть пораньше. — Пик так хорошо умеет готовить? Сам и только для нас… — Я поговорю с ним о том, почему это невежливо. — Я не об этом. Ребенок должен есть, когда захочет. Я о том, что ты пришел поздно, пропал на весь день. У нас на носу выбор ближайшей цели, а ты просто пропадаешь. Ведёшь себя… Странно. — Он говорит неловко, неуверенно, и хотя я виноват даже намек на упрек выводит из себя. — Да? Не знаю. — Бесит. Отстань! Я хотел сделать себе лучше! Хоть день чувствовать, что все хорошо, а ты мне предъявляешь, стыдишь. — Я мог бы поесть сам, но выбрал дождаться тебя. — Щеки краснеют. Пусть он прекратит, не понимаю что чувствую. Пик достает вино и наливает два бокала до краев. — Потому хочу поговорить с тобой о происходящем. Сначала я злился, но Киавру обратил внимание на то, на что я не смог. О чем ты переживаешь? — Со мной всё окей. — Потираю переносицу, клыки едва выпирают, уогда губа дергается от недовольства. Почему я должен отвечать на это? — Нет, не окей. Не люблю когда мне врут в лицо так же, как и не люблю инициировать подобные разговоры. Все было бы проще, придя ты ко мне и скажи что происходит. — Я могу справится сам. Ты сомневаешься в моих силах, считаешь меня слабаком, тряпкой? — Если бы я так считал, то не выбрал бы тебя. Может ты себя таким считаешь? — Пик напрягается. Он раздражен, кажется, что такой диалог у них уже был и не раз. — Однако если ты поделишься, то возможно станет легче. — Хочешь чертовой правды? А если она все порушит? Все твои планы? — Тогда построим новые. Однако сомневаюсь, что твои слезы связаны с этим… Или тебе жаль Куромаку? — Пик скрещивает руки, поджимает нижнюю губу и на короткое время смотрит куда-то в пол. — Не жаль. Ни капли не жаль! И откуда ты знаешь что я плакал? Этот ме- — Обрываю себя сам. — Киавру, да? — Да. Тебе повезло. Мальчик сказал это мне, а не кому-то еще. Следи за своим наследником. А еще ты переводишь тему. Так в чем проблема, если тебе плевать на Куромаку? — Да в том, что тебе плевать! Тебе абсолютно плевать на меня! Я даже не понимаю в каких мы отношениях! Я делаю столько всего, какие-то мероприятия, цветы, вкусности. А я? Почему я не могу рассчитывать на то, что даю тебе?! На твоё тепло, какие-то слова, или поцелуи или да не знаю… Хоть что-то. Да, вот сейчас ты купил цветов, сделал сам ужин. Но я не в порядке! Я не чувствую, что счастлив. Может тебе нравится кто-то другой? Другой, которого ты так отчаянно ищешь, другой, на которого так похож Киавру, просто потому что он от туда родом. Потому что он — твой валет! Может я лишь средство чтобы найти его?! Переходный материал! –Пик поперхнулся воздухом, приподнимая руки. Смешно ему?! Да я… Сейчас разрыдаюсь и удушу его. — Так давай по порядку. — Выдыхает, закрывая глаза. — Бесишь меня ты и твой порядок! — Щеки наливаются кровью, тычу пальцем в его поганую грудь. — Я хочу… Хочу чтобы все сдохли. Каждый в этом замке, включая меня. Почему ты сохраняешь такой вид? Почему не орёшь в ответ как я, тебе все равно?! — Нет, я сдерживаюсь, хотя раздражен. Сначала мне нужно ответить на твои вопросы, а потом уже высказаться самому. Хотя мы этого не афишируем, но я считаю что мы состоим в отношениях. Мы спим вместе, а я не делю постель с кем попало и считаю мерзким иметь больше одного постоянного партнера. У меня есть принципы и меня задевает, что ты можешь думать обо мне иначе. Да, это твоя проблема, что ты так обо мне думаешь, ведь я не даю поводов для ревности. Никогда не посмотрел бы на Вару, как на партнёра, он слишком… Как это объяснить… Его внутренность — невыносима, отсутствие фокусировки внимания, неуместные нападки на других. Я ищу его лишь за тем, чтобы когда портал открылся, то и он бы ушел со всеми нами. Ищу его так же, как и Ромео, напоминаю. Хочу их найти прежде, чем мы откроем портал. Как бы сам не относился к каждому из братьев — я жажду их спасти. Если других: Куромаку, Феликса, Данте — можно победить и запереть в комнатах до момента открытия портала, то этих идиотов — нет, ведь мы не знаем где они, поэтому столько времени, сил и ресурсов тратится на этот цирк. Я не хочу долгой войны. Хочу сделать все очень быстро, чтобы погибло как можно меньше людей. А мероприятия для парочек мне не нужны, непонятны и не важны. Только теперь стало яснее как важно это для тебя… Это… Просто не в традициях моей родины. Я утомляюсь на людях и предпочитаю есть дома, как ты видишь, наше свидание тоже проходит в комнате, даже не в обеденном зале, потому что чем-то даже твои слуги меня утомляют. Насчёт каких-то действий и побрякушек — ладно, услышал. Подарки и т.д будут чаще — не проблема. Особенно чаще если мы — не на публике. Не потому что я тебя стесняюсь, а потому что твои люди к нашей паре — не готовы. Не готовы признать, что их бог может раздвигать ноги перед тем, кого они называют «варваром». Вы ужасные нацисты, знаешь? Мне не уютно ходить по твоим улицам. Все смотрят так, будто я черный в США девятнадцатого века. Это проявляется и к Варулендцам тоже. Честно? Не слишком доволен твоей политикой в этом отношении, но выиграл ты один, поэтому я не вмешиваюсь. На самом деле думаю немного странно переживать о том, что я могу что-то чувствовать к Вару, ведь хоть я и шутил, но сам тебя натравил на него в каком-то плане. Теперь тебе слово. — Мне не нравится. — Устает Зонт и вздыхает. — Я так хотел чего-то такого и ты это сделал почти сам, но ощущение внутри какое-то упадническое. Будто мне это уже не надо и это так противно. Нет, противен не ты, а это ощущение. Мне не нравится даже то, что я признался, не нравится то, что чувствую. Пик обходит столин и садится не напротив, а рядом, накрывает одеялом и обнимает, кладя голову на плечо. Немного тяжело если честно. — Полагаю ты ждёшь извинений. Да. Моя вина есть в том, что не понял тебя. Исправлюсь. Но и ты обязан со мной говорить. Мысли пока не умею читать. — Ничего. Не ждал, думал, что ты уйдешь от меня, что порушится весь альянс и все. — Но так не произошло, да? — Да… И… Я зол, я буквально не прямо пожелал тебе в лицо смерти пару минут назад, а ты не сделал того же в ответ. Мне не легче. Виновато чувствую себя. — Хочешь чтобы я послал тебя нахуй? Предпочитаю практику. — Усмехнулся король, опуская руку мне на талию. — А вообще, ты просто ещё не был объектом моего срыва. Надеюсь и не будешь. Мне не очень-то нравится срываться. Хочешь — извинись, не хочешь не нужно. Моя самооценка не зависит от чьих-то извинений. — Мне было бы легче, если бы ты меня послал, но я бы не извинялся. У этого слово такое неприятное послевкусие. Извини… И что? Мне не нравится концепция извинений. В моменте она делает лучше только тому, кто извиняется, а не кого задели. — Да, быть обиженным больнее, чем обижать, но ты не можешь знать как страдает обидевший тебя. Если ты судишь по себе, то стоит подумать… Вообщем-то я не в обиде, хотя в моей культуре так не принято, но не суть. — Пик обхватывает лицо Трефа пальцами и клонит в бок. — Мое предложение о практике в силе. — Даже после такого? — Близость после эмоциональной разгрузки — звучит неплохо. Если только у тебя нет дурного послевкусия. — Шепот заканчивается поднятыми бакалами. Обретающим цвет после пелены конфликта, вкусом и запахом жареного мяса.       Мы почти не выпили, да и еда не сказать что была съедена, хотя вкус чудесный. Божественный нектар лишь слегка раздразнил кровь, от чего стало иллюзорно теплее. Мы уже в кровати. Руки касаются его лица. Это приятно. Кожа чуть грубая, ощущаю как чужое сердце бьётся. Я хотел бы большего. Хотел бы отбросить эти перчатки, но не могу. Его губы цепляют взгляд. Не могу удержаться от того, чтобы не тронуть их пальцем. Сухие, потрескавшиеся на ветру, но такие приятные, теплые. Он совсем не пользуется никакой косметикой, а потому кожа сухая. Смотрю ему в глаза. Мысли уходят дальше и дальше, пока я сам, возможно, даже через чур грубо не притягиваю его вплотную, заставляя поцеловать меня. Я — инициатор. Мне не хватает милого и короткого поцелуя, той невинности, которую, наверное, жаждал бы увидеть мой народ. В глубине своей я жаден до партнёра, а потому углубляю этот поцелуй. И все его слюни, мои слюни, все это ощущение черезмерной влажности уже не кажется таким неприятным, как бывало раньше. Хочется больше, но я не знаю, как взять больше. Наши языки хаотичны, они то сплетаются, ощущая каждое трение вкусовых сосочков друг об друга, то разбегаются, пытаясь изучить даже зубы, в надежде запомнить происходящее. А кислорода все меньше. Между нами не остаётся той нити слюны, про которую пишут в романах. Однако сам уже еле дышу и странно улыбаюсь от осознания, что на мне отнюдь не только мои слюни, так же как и на нем. Особо не теряю времени и расстегиваю пару верхних пуговиц его наряда, пальцами забираюсь под мундир, сжимаю сквозь рубашку его грудь, а затем мягко толкаю на кровать. Нависаю сам. — Ты сегодня берешь много инициативы. Выдохнешься раньше времени. — Это вызов? — Усмехаюсь. Хочется казаться властным и холодным. Быть тем, чьих прикосновений он жаждал бы сильнее, прося меня о них, но я все равно смущённо отвожу взгляд, когда Пик тянется чтобы снять с меня одежду. Почти вздрагиваю от того, когда теплые, большие руки касаются моей талии, спины, потому что мне это чертовски нравится, но нельзя показывать то, как схожу с ума в его руках. Волны мурашек проходят по телу следом за прикосновениями. Он нежен, но я жажду сегодня другого. Одежды больше нет. — Вцепись в меня. Резко. — Шепчу эти слова со стыдом, дыша в шею, зная, что партнер ощутит это дыхание ярко, что у него тоже пойдут мурашки. Чувствую, как грубые пальцы сжимают кожу, возможно даже до синяков, только сильнее завожусь. Дразню его придыханием у ушеи, где-то даже специально стараюсь простанать. Но я не жадничаю, не только он должен доставлять мне удовольствие. Мои руки тоже бродят по его телу, тоже сжимают его, пока я не наклоняюсь к его плечу чтобы оставить мокрый след из засосов прямо до шеи. Никогда раньше себе такого не позволял. Стараюсь усыпать тело дорожкой из поцелуем, пока сам еле держусь. Без прекрас сравнил бы себя в тот момент с течной собакой, ведь от всех этих ласк, чувствую как горячеет тело, как бедра начинают меня не слушаться, а ноги становясь все более легкими, сближают наши тела, прогибаясь, выпячиваю зад. У меня уже давно стояк, и сейчас, когда почти лежу на нем, ощущаю как наши стояки соприкасаются. Приятно. Но мало. Хочу, чтобы он был моим, хочу это показать. Он дразнит меня, поглаживая по копчику, сжимая талию и плечи, тянясь к пятой точке, дразнит! Внезапно и грубо вцепляюсь в его шею зубами, это не нежные засосы, как в начале. Приятно. Ощущаю кожу между зубов, втягиваю плотское полотно в себя, оставляя наверняка яркий в будущем синяк. Он замирает на миг, думаю Пик удивлен, слыша неясный сдержанный вздох, смешанный с низменным рынком — таю в улыбке. Ему тоже нравится. Солнышко хватает меня свободной рукой за плечо, цепляется, и мне это нравится. С чпокающим звуком отстраняюсь. С губ на дрожащкю кожу капают мои слюни, заставляя ту красиво блестеть. От волны минутного удовлетворения прикрываю глаза, наклоняюсь и шепчу: — Кажется с тобой такое впервые, м? — Смешки вырываются сами собой. Почти не замечаю как рука с моего плеча пропадает. В миг в глазах ярким кругом идут искры, громко стону, падая на него с дрожью, легко скулю от удовольствия. Этот негодяй воспользовался моментом и прижал наши члены друг к другу грубо и сильно. Они пульсируют. Его пальцы скользят по длине, а сами стояки трутся друг об друга. Пытаюсь нормально дышать. Лицо краснеет, я прижимаюсь ближе, ерзая бедрами. Плоть просит большего, и я не в силах ей отказать. Непотребные звуки так и вылетают с губ прямо на ухо Пику, который поворачивая голову щекочет меня своей жесткой, пушистой шевелюрой. Горячий воздух обдает ухо, вздрагиваю. Второй рукой Пик прижимает мое тело к себе еще сильнее, пока я дергаюсь от постыдного удовольствия. Горячие обрывистые слова падают с его уст, скатываясь по нашим телам. — Уже сдаешься? — Мочке становится на миг холодно, а потом чуть больно, но эта боль така сладкая. Только через пару секунд понимаю, что этот дьявол прикусил мою мочку уха, пускай и нежно. И я почти сдаюсь, но не хочу отдавать инициативу так, не хочу проигрывать. Через праздную слабость поворачиваюсь к нему, обхватываю руками лицо и снова резко целую, почти атакую его то глубокими поцелуями, то резко отрываюсь, обрывая удовольствие, целуя его щееки, лоб, нос и подбородок украдкой, от этого его внимание рассеивается и он отпускает руку с членов, тогда я снова вцепляюсь в его шею засосами. Оставляю укусы, засасываю одни и те же участки несколько раз, чтобы синяки были ярче. А мои руки согнувшись в локтях, прошли снизу его рук и сжимали плечи. Мы наслаждались теплом наших тел. Я так увлекся, что умудрился своими клыками задеть собственные щеки. От того наши поцелуи приобрели привкус железа, а одна капля крови, смешанная со слюной вообще упала на его шею. — Как же ты меня дразнишь. — Сквозь вздохи качает головой он. Я хочу улыбнуться, но тут же вздрагиваю и пишу. Он шлёпнул меня по заду, уверен, что до красна! А затем, пока я в небольшой панике оглянулся назад, посмотреть на его бесстыдные ладони и масштаб трагедии, Пик решил сменить позицию. Прижав мои руки по швам, он провернул нас так быстро, что я только дрогнул, оказавшись под ним, в глазах едва потемнело. Как же с этого ракурса была прекрасна его пышная копна непослушных волос, как сексуальны эти вечно прищуренные глаза, этот высокий взгляд. Закусываю губу. Он подтягивает меня к себе, вниз, легко подбирает руками талию, задирая мой зад к себе, и так легко закидывает ноги к себе на плечи, что даже пугаюсь на миг, осознавая насколько физически Пик меня привосходит. Приятно от того как он сжимает мою талию, с какой внимательностью подкладывает подушку под поясницу, я стараюсь кокетливо сжать его лицо своими не самыми пышными ляшками, сложив за чужой головой ноги вместе. Он снова шлёпает меня, я жмурюсь, сдерживаюсь, чтобы не издать лишних звуков, хочу приподняться на руках, чтобы достать до его лица, и снова поцеловать, перехватить внимание, когда он это делает сам, только вместе с этим ещё и входит в меня. Тело бьёт точно током. Хочется вскрикнуть, но звук приглушается поцелуем. Эта боль немного притупляет эйфорию. Может мне бы хотелось растяжки или больше прелюдии. Я вскипаю на секунду и когда он отстраняется, то даю ему лёгкую, не болезненную, почти беззвучную пощечину, хмурясь. — Грубо. — Пытаюсь привыкнуть, отвожу взгляд, наказываю его отстранением, но он только фыркает, приближаясь к моей шее, от чего ноги так и норовят соскользнуть с его плеч, а Пик их поправляет. Я будто парализован в нижней части, и стараюсь привыкнуть к этому тяжёлому, тянущему ощущению внутри. Пик целует меня почти у скул. Внизу все теплее. Я быстро привыкаю, даже если дыхание сбивается. — Прости, просто ты уже так неприлично тек. — Будто с издёвкой шепчет этот засранец, оставляя мягкий засос, от которого шумно выдыхаю. Он нежнее меня в этом. Когда привыкаю, то сам едва заметно двигаю бедрами навстречу Пику и он нарастает скорость в ответ, вновь поправляя мои ноги, которые сводит лёгкая судорога. Неловко, но приятно смотреть на него, раскрасневшегося и приносящего мне удовольствие. Приятно слышать, как эта мускулистая машина рычит. Темп все быстрее, я выгибаюсь и трясусь, теряю контроль над стонами. Приятная слабость, которую можно себе позволить. А Пик все удивляет, сжимает руками кожу на груди. Не соски, а действительно кожу вокруг них до красна. Чувствуя как я близок к разрядки, отворачиваю лицо и партнер это улавливает, перехватывая мой член рукой и сжимая, закрывая большим пальцем уретру. — Вместе. — Я хмурясь и рычу невнятное ругательство, лишенный удовольствия и сладко мучимый жаром, хотя и знаю что это того стоит. Едва держу равновесие в этой позе и вздрагиваю, когда мне разрешают кончить, а внутри разливается тепло. Единственно чему я не рад — испачканным остаюсь лишь я. Однако Пик отстранившись первым делом вытирает меня, что приятно. Ложится рядом. Поворачивается на бок и обнимает. Не самая удобная поза, в которой нам потом станет мало кислорода, но как же приятно в моменте так обнимать того, кого любишь. Он зевает, довольный как кот, и я зеваю следом, прикрывая глаза. — Люблю тебя. — Шепчет он, прижимая меня ближе. Устало отвечаю: «И я тебя». Когда мы почти уже спим, до ушей доносится тихое: — Знаешь, я ведь тоже тебя ревную. Особенно к Куромаку, ты раньше всегда был подле него и так часто говоришь о какой-то связи между королем и валетом, что я невольно переживаю, хотя знаю, что ты уже мой. — Видимо, Пик уже не осознавал, что говорит или думал, что я сплю, не решаясь поговорить об этом… Однако слышать это признание было приятно. Ревнуют, значит не безразличен. Значит нужен, значит от меня зависимы. И фраза: «Ты мой»… Она вызывает одновременно приязнь, чувство принятия и какой-то странный страх, что после такого обозначения для меня перестанут стараться, что я изчезну и растворяюсь в отношениях, потеряю волю и свободу, хотя я знаю, что это не так и так не будет. Сейчас хочу думать только о приятном. Однако что-то было не так. Внутри все равно пусто.

***

Я пролежал несколько часов. Не смог заснуть. Пик уже давно и крепко спал, едва храпел. Умиротворяющая картина. Мне нравятся спящие люди. Спокойные, тихие. Нравится слышать, когда человек рядом говорит, что его тянет в сон близь меня, ведь то значит, что он доверяет мне, а доверие я расцениваю как симпатию.       Смирившись со своей судьбой двинулся к себе, чтобы не мешать Пику спать. Собрал одежду. Принял ванную. Сон не шел, а солнце медленно начинало вставать. Голова была тяжёлая. Решил подышать.       Стоя на одном из балконов, уже почти ночью, смотрел на то, как люди разбредались по своим делам. Наверное едут ночные смены. Тело болезненно ныло. Сложно описать физическое состояние. Что-то вроде слабости. Еда осела в желудке тяжёлым камнем, хотелось вытошнить ее. Темнота поглотила город, усыпанный фонарным столбами.       Смотря на далёких людей во мне вдруг проснулась ненависть. Я ненавижу этот мусор за то, как легко их оказалось обмануть, ненавижу Алебарда, Андвила за то, что он вообще появился, ненавижу Куромаку, ненавижу Вару, возможно Пика, каждого из своих братьев и себя тоже.       Лицо искривляет кривая, пугающая улыбка, которую я уже не в силах спрятать. Истерические смешки медленно сливаются в хохот. Опираясь локтями на болконные решетки. Дует ветер, треская кожу до боли. — Я лучше вас. Каждого, кто ходит по этой никчемной земле. Да вы все здесь, все не стоите и капли моих переживаний. Абсолютно любой из вас должен пасть предо мной не то что на колени, на живот, в грязь и лужи, ведь… Я вам, как воздух нужен, вы же никчемные… — Злостный шепот. Люди внизу никогда не услышат. — Не справитесь без меня. Вы должны благодарить судьбу за то, что я вообще создал вас, что у вас есть я! Иначе кто вас спасет? Кто будет бесконечно вытирать ваши сопли и следить чтобы вы не перегрызли друг другу глотки в спорах за блядскую гречиху. Я сильнее, умнее, хитрее и ловче. Просто лучше. Лучше всех вас! — Верил ли я в это или хотел верить. Голова тяжела, в глазах темнело и картинка разрывалась от помутнения. — У меня не бывает ошибок, все они — ваши, все они — допущения на пути, которые ничего не значат. Ведь важен только результат, только красивая картинка. Я совсем не такой тупой как вы. — Дыхание сбивается. — Я потратил на вас всю свою карточную жизнь. Все, что у меня было лишь бы угодить вам, другим. Вечная организация чего-то, эти бумажки… Чтобы вы просто разорвали меня на побрякушки? На какие-то дурацкие игрушки в своих маленьких убогих лавках, будто я сам не больше чем чей-то проект… И все эти иконы, статуэтки… Мне мерзко, и я надеюсь что в этой войне будет много крови. Похоже только так вы искупите свои грехи передо мной. И начну я сразу масштабно. Возьму что хочу. Справлюсь сам! Я и без Пика могу, я знаю, я уже смог и смогу снова!       Ноги ватные. Едва выхожу из скоей комнаты. Голова болит. Торможу кого-то из ночных слуг и велю подготовить к машину. Сам отправляюсь в рабочий кабинет, достаю бумагу, печатную машинку, сажусь печатать договор. Ненависть мое топливо. Она единственная кто даёт мне силы подняться с постели. Когда документ был закончен — загудел двигатель. Снова Фелиция. Изменения были заметны. Какие-то камеры, которые меня не трогали. Нищета стала виднее. На миг было даже боязно, но я двинулся знакомыми путями. Театр. Я так и не смог там побывать с Феликсом. Ничего. Схожу один.

***

      Меня всегда приводили в восторг созданные мною же девушки благодаря их оптимизму. С ними хотелось просыпаться, потому что каждый день они радовались. Радовались и продолжали жить. На самом деле мне самому не хватает сейчас этого ощущения. Как же они могли так просто думать?

«Ура. Новый день. Вперёд!»

      Очень устал, но скоро снова выступления. Благо в новой пьесе я почти весь закрыт и мне не нужно красится. Можно полежать подольше… Иногда жизнь то ещё дерьмо, но тебе не остаётся ничего кроме как просто встать с кровати и продолжить идти в ногу со стрелкой часов, ведь ты все ещё жив. Это нормально я думаю.       Рядом лежит Феликс. Он приходит ко мне, когда ему плохо. Иногда говорит, но все чаще просто молча сидит. Это пугает, однако у меня нет сил на разговоры. Главное, что Феликс не зол и я могу ещё немного отдохнуть.       Кровать мягкая и приятная. Но комната и стены. Жить в четырех стенах ужасно. Так давит. Да, я стараюсь поддерживать порядок, но мне от него становится все более тошно. Иду умываться. Наверное забота о себе, самое приятное что осталось со мной. Приятнее букетов, женского внимания или чего-либо ещё. Прохладная вода. Мне нравится ощущать как кожа буквально впитывает ее, как капли текут обволакивая крошечные волоски на лице. — Мерзость. — Раздается из-за спины. Феликс встал без настроения. — Ты… — Почти слышу как скрипят его зубы. Печально. На самом деле это страшно. Я чувствую как во мне зарождается тревога, излишние мысли: «В каком настроении он будет сегодня? Лишь бы пронесло. Что я могу сделать чтобы не получить?». Но я не должен быть в ответе за это. Ещё грустнее думать о том, что так ведёт себя тот, кого ты считаешь близким. Наверное я чувствую разочарование. Мне бы хотелось оправдать это плохим периодом, но не думаю что сочувствовать в ущерб себе правильно. — Столько проблем из-за тебя. Мерзкий. Почему я вообще должен расхлёбывать за тобой? Ты даже не благодарен мне. Ты не человек, ты — неблагодарная сволочь! — Перехватываю его руку у своего лица. Сил у меня немного, но они, благо, есть. — Я никогда не просил о такой помощи. Ты запер меня тут и заставляешь работать, чтобы самому как-то продержаться на плаву. — Я такой же как и ты, как кто угодно. Я люблю, жажду боюсь, учусь и точно так же не знаю как жить эту жизнь правильно, но продолжаю жить дальше не срываясь на других. Да, я ошибаюсь, да я могу забыться в своих желаниях, но я правда стараюсь и старался не делать больно никому в своей жажде наслаждения. Я пришел к тебе не искать убежища, а с тем чтобы помочь своим девушкам, потому что люблю их. — Ослабляю хватку. Зря. Мне все же прилетает пощёчина. — Отшатываюсь назад на кровать. — Нет, на самом деле ты просто эгоистичная, праздная тварь, прекрывающаяся всеми этими красивыми словами-обертками от тупых приторных ядовитых конфет. Ты думаешь только о себе, о своих желаниях и комфорте, но вокруг тебя полно несчастных, на которых тебе плевать! Ты никогда не интересовался другими по-настоящему. — Он подходит ближе. — Я и не обязан переживать за чужое счастье. Каждый несёт сам ответственность за свое счастье, но я никогда не осуждал тех, кто выбирал быть несчастным, хоть и не понимаю их. — Идиотизм, люди не могут отвечать за свое счастье, они лишь могут делать других счастливыми и ждать того же в ответ. Тот кто не может ответить, осчастливить другого — второсортен! — А может ты просто боишься взять ответственность за свое счастье сам, Феликс? Но так ты можешь прождать всю жизнь… И нападать на других не выход. — Встаю, иду к костюму. — Да что ты, а твой эгоизм прям привел тебя к процветанию сейчас, да? Выживаешь только из моей прихоти! — Так выпусти меня. Я выживу и проживу без тебя и этой помощи, но… Справишься ли ты без меня? Ты умеешь быть один, знаешь чего хочешь сам, без простого: «Чтобы все были счастливы»? Имя Феликс означает счастливый, но кажется, что ты никогда не будешь счастлив, и мне жаль. Ты не первый и не последний, кто возможно обречён. — Прекрати! Прекрати! — Он пихает меня в бок и я стукуюсь о стену. Холодно. Больно. Кажется кровь идёт с виска. Феликс испуган. Однако уже вскоре сам меня перевязывает, сажая на кровать. — Сегодня ещё сыграешь, а завтра-послезавтра отдохнёшь. Понял? — Его голос затих. Кажется «счастливчик» пару раз старался извиниться, но пока не чувствует, что достаточно «не прав». Правота почему-то стала для него важнее чувств, важнее чужой боли, хотя мне казалось, что мы оба скорее про эмоции, чем про логику. Киваю. Переодеваюсь. Перед глазами все плывет, когда выступаю. Глаз цепляет синее пятно в дали. Неужели к нам стали попадать туристы? Здорово, может и меня так скорее найдут, если ищут. Нужно бы постараться. Сорвать концерт не вариант. Один турист ничего не сделает. Мне остаётся только надеяться, что ему понравится и он приведет больше людей.

***

      Сидел, скрестив руки на груди, наблюдая за выступлением.

«И что же он так скрывал от меня? Простое никчемное выступление. Хотя тот танцор в костюме талантлив. Так плавно движется…»

      Тут меня хватают за руку. Я отдергиваю инстинктивно, злобно смотрю на потревожившего. Феликс. Нервный испуганный, с мерзотной улыбочкой. — Привет, Феликс. — Улыбаюсь. Месть. Хотя внутри шар из колючий проволки, что катаясь становится лишь больше, больше набирая скорость — я держусь. Сдерживание вызывает странную извращённую гордость, что-то типо внутренней похвалы за отсутствие истерики или видимой эмоциональности. Да, я все ещё злюсь и жажду чего-то кровавого, но мне кажется, что потерять даже одного солдата на территории Фелиции было бы сущим позором. Феликс ничтожен, и я бы растерзал сам себя узнай, что моя победа над таким убогим человеком была не идеальной. Поэтому я хочу его купить. Унизить. Напомнить в каком он положении, что я сильнее, богаче, что могу сделать предложение, от которого он не сможет отказаться. Хочу хотя бы на пару секунд разрушать его самооценку, показать, что он ничем не отличается от шлюхи. — Что ты здесь делаешь? — Нервный, пищит. — А что? Я заметил, что театр, который, как ты говорил не работает — открыт и купил билет на выступление. — Улыбаюсь. Чего он так паникует? Стыдно наконец-то? — Нет, просто я хотел привести тебя сюда сам и обиделся, если честно. — Прекрати мне врать. Знаешь, больше всего на этом свете я ненавижу ложь. Ты мог в тот раз привести меня сюда, но не стал. Корчись, изображая обиду сколько хочешь, плевать я на это хотел. У меня другая цель. — Ладно, извини, что тогда не сделал этого. — Его фигура пригибается, слабнет. — Я ещё только организовывал все и показать было стыдно. — Ладно. Не суть. — Так зачем ты приехал? — Можно сказать помочь тебе. Хочу долгосрочно арендовать часть Фелиции. Проблема у тебя ведь не только в деньгах, а? Сам контроль и обслуживание территории тебе не по силам. — Что? Ты хочешь, чтобы я продал тебе часть моего государства?! — Долгосрочно арендовал, не продал. Люди меня не интересуют. Только земля. — У нас вроде как идёт война, а ты хочешь просто купить у меня землю?! К тому же мне много помогает Куромаку. Он точно не будет в восторге. — Складывает руки. — О нет, будет, представь какой камень с души ты ему скинешь, когда он избавиться от бремени снабжать не слишком удачливого друга… Да и я же не покупаю землю, а арендую… Там не будет ничего военного, пара заводов, которые смогут поставлять Фелиции больше товаров, а там и экономика наладится. Честно сказать мне даже не слишком уж это выгодно возможно. — Но то была ложь. Экономическая зависимость от товаров ИД, укрепление в сознании людей как лучшего варианта. Унижение для Куромаку, ведь для серого уже захвачены Варуленд, Верона, а тут можно сказать, сам Феликс просто продает землю врагу. — Ничего военного? — Ага. Просто хочу чтобы у меня было чисто, а у тебя с экологией все отлично, поэтому за хорошую плату, ещё и развитие, немного опустить планку твоей экологии можно, так? — Ну… Не знаю… Может мне еще это не нужно? Я не хочу проблем с Куромаку. Принять помощь от тебя - плохая идея. Не в обиду. Я против тебя ничего не имею но... А как я буду выглядеть в глазах своего народа? — Феликс колеблется. Его глаз чуть дергается. Внутри обоих скапливается негатив. Много желанных денег против остатков уважения, вида нормальности положения червового короля. Меня трясет. "Принять помощь от тебя - плохая идея." — Точно не хуже чем сейчас. Я просто дам тебе денег, заберу свое и уйду, а не буду тыкать своей "помощью", давая всем понять кто на самом деле управляет этим местом. — Скрещивает руки, хмурится, зубы сжимаются сильнее нормы. Лицо теплеет, начинает загораться от нарастающей злости. — Это не правда! Они знают, что я - главный! Не Куромаку! Он никак не влияет на нас, просто помогает! Да я и без него бы справился! У нас все не так плохо! — Тогда спроси у людей, кого они уважают больше. Тебя или человека, который привозил им еду. — Прекрати меня правоцировать! Прекрати это говорить, я не хочу твою помощь! — О, тогда… Знаешь я ведь могу получить что хочу и без дурацкой бумажки, дурацких денег. Всей этой мерзкой бюрократии. — Достаю достаточно большую купюру из пачки и просто рву ее как бумагу. Фелик не может на это смотреть, руки его дрожат. Эти деньги… Они бы так помогли ему продолжить красиво жить, как жаль, сейчас расплачусь. — Могу забыть о дружбе, о помощи и захватив уже полную твою страну — нахуй застроить ее всю военными заводами, стоит мне пальцем щёлкнуть и все… Но я забочусь о тебе, ведь ты мне важен, блять. Я… Я стараюсь не прибегать к насилию на чертовой войне, смехотворно, да? Открыто приезжаю к тебе прежде всего как друг. Цель этой войны ведь не разгромить всех вас, не устроить резню, а спасти, так почему ты не даёшь мне себя спасти, Феликс? Подумай сколько всего можно сделать на эти деньги. Больницы, школы. Представь, как ребенок впервые плачет от счастья и рассыпается в благодарностях перед тобой. Как твой народ видит в тебе заботливого отца, а не тирана, заставляющего натягивать улыбки. Ты ведь хочешь быть таким Феликс? Хочешь всем помочь, сделать счастливыми. Так сделай, я даю тебе шанс, потому что тоже хочу общего счастья. Позволь мне помочь тебе встать с колен, чтобы ты помог им и обрёл покой, которого так желаешь. Одна подпись отделяет тебя от этого. Ну, или можешь оставить все так, понадеяться на уставшего Куромаку. Он ведь такой хороший, установил тебе все эти камеры. А может и следит за тобой по ним. Он ведь оказал тебе такую хорошую помощь, да? — Ну, он старался выслал то, что я хотел… — Феликс смотрел на бумагу так, как мне было нужно, как лудоман смотрит на последние деньги, которые вот-вот пустит в расход. Его гнев сменился жалким ступором. — И это помогло? — Не сдерживаю смешок — Нет… — А я предлагаю тебе больше. Вклад в экономику. Конечно, я бы мог помочь и с постройкой больниц, но тогда тебе уже придется делиться со мной геройским статусом, а твоему народу, кажется, очень нужно увидеть сейчас героя. И им нужен ты, их создатель, они ведь хотят тебя любить в глубине души. Вспомни, какими они были когда ты их только создал. — Я согласен. Ты прав. Спасибо. — Феликс берет ручку и подписывает бумагу. Да. Я смог уболтать этого идиота, купить его за жалкую бумагу и мечту. — Славно. — Извини, что обманул… Я не хотел. Просто… Нет я не могу… — Закрывает глаза руками. Бесит. Не хочу его успокаивать. — Да брось, мне уже плевать. — Ты просто пришел и дал мне план как стать лучше, дал деньги на исполнения. Честно, в последнее время мне совсем не весело. Много чего плохого, и я правда беспокоюсь обо всех. Мне кажется, что только сделав их счастливыми, я стану счастливым сам. Я ведь должен нести счастье, если меня зовут Феликс, да? Я, прости, что чтобы убедить меня тебе пришлось разорвать купюры, ты столько мог на нее сделать… — Мне то что? Это для тебя она значит хоть что-то. Мне все к ногам по первому щелчку принесут. — Переживу. Только тебе решать что делать. Мне, наверное… Уже пора. Знаешь, как сложно было уговорить Пика на эту бумажку? Ему бы все проще. — Враньё само вылетело из меня. Совершенно ненужное, но оно могло сделать меня лучше пускай и даже выставив партнёра ужасным, сделав Пика плохим фоном. Главное, что его здесь сейчас нет и я могу говорить что угодно.       Зонтик возвращался домой. Предавшим всех, кого мог. Феликса, как своего друга, Пика как своего партнёра, себя. Приступ не отпускал его. Да он выиграл, но эта победа не была такой как в его голове. Вместо слез с солью от Феликса, слов вроде: «Я такой жалкий, ничтожество» — он сам его уговаривал, даже получил в конце «спасибо», что разочаровывало. Да, победа без крови, как и хотелось. Однако в глазах Дункеля она не была значимой больше, ведь не прошла по его сценарию.       Треф все больше понимал — он не хочет уходить из карточного мира. Поэтому валет даже не попытался попросить у Феликса генератор, даже не упомянул о нем. И самое странное было то, что Зонтик не чувствовал, что у него была хоть какая-то цель. Казалось, юноша просто злился и существовал. Больше ничего.

***

      Андвил шагал по просторам замка. Глубокая ночь. Стук каблуков сопровождало ленивое шарканье ботинок без каблука. Тень поменьше увязалась за старшим. — Ну ч’то т’ебе надо? Я не в настр’оении, у мен’я д’ела! — У главного министра-трудяги всегда так много бумажной работы и так мало времени. — Кладет руку на холодное плечо, поглаживая лишь самыми кончиками пальцев. Корчит обиженное лицо. — Я всего-то хотел поболтать, составить тебе компанию и пригласить пропустить по стаканчику. Настаждайся благами праздненства пока есть тело! — Рука переползаеет с плеча на талию. — Т’ебе лишь бы вес’елиться — Закатывает глаза, ударяя Лавинда по грязным ручонкам. — Так я ближе к народу, у меня и рейтинг выше чем у тебя, задумайся. — Лукаво улыбается, почти мурчит. Экран, заменяющий глаза, поблескивает, когда тень видит сомнения собеседника. — Лад’но, мож’ет и стоит. А то так много д’ерьма происход’ит. — Останавливается, тянется лениво, а затем облакачивается на одну из стен. — Отлично. Попрошу слуг нам налить. Чего хочешь? Что-то сладенькое, да? — Лавинд довольно смотрит на уставшего друга по несчастью. — Могу показать тебе прелестного котика на своем экране. — Он указывает на глаза, уже готовясь вывести ихображение, когда ему дают щелбан. Андвил вздыхает шумно, но не раздраженно. — Х’очу попробоват’ хвалёный т’обой егермейстер. Картинок не над’о. Уд’ивител’но как ты не стыд’иш’ся этого своего нед’остатка. — Лавинд только улыбается. Разворачиваясь, чтобы отойти за напитками. Темнота. Лишь свет луны, пробивающийся сквозь окно дает им возможность видеть друг друга. — Особенность, не недостаток, а может даже сила. Тебе ведь сложнее считывать мои эмоции, без взгляда от чего ты явно бесишься. — Улыбка Лавинда лишь растет, когда до ушей доносится цоканье. Вскоре в их руках уже были рюмки, отливающие синевой. — Ну вкусный же да? — Как ты п’ешь эт’у гад’ост’? — Хмурится Андвил, но делает следующий глоток. — Ну, точно с более радостным лицом чем ты. — Знаешь, хоть я и кутил’ много когда был’ жив, но всегд’а б’оялся пить много ал’коголя. Очень боял’ся быть зависимым от него. Пот’ому не люб’лю такое пит’ д’олго. — Старшая тень едва сдвинула маску, вдыхая воздух ртом, а потом быстро скрыла лик снова. — Понял, в следующий раз с меня шикарный ужин в каком-нибудь хорошем ресторане. — Пихает локтем, выпивая ликер будто сок. Он вообще может опьянеть? — Ид’иот. — На грубость Лавинд лишь смеется. — Так как твои дела, а то мы все не пересекаемся, блуждая по залам, грусть переполняет мое сердце и клянусь оно вот-вот лопнет! — Театрально изображает взрыв. — Так как твой подопечный? — Парш’иво. Т’ело мое от его д’ействий кр’епнет, все хор’ошо, но сам он… Хуже д’итя малого. Утр’ом встав’ать не хоч’у, в’еч’ером не уснут’. Я, кон’еч’но, знал’ что у него пое’д’ет кр’ыша, но иног’да прям б’есит. Не знаю уж на фоне ч’его, но этот ид’иота захот’ел поигр’ать в р’ппшницу. То не ж’рет, то б’люёт. Од’ин р’аз я уже вын’имал из его рта в’ату. Б’лят’. Он разорвал под’ушку д’екор’атив’ную и пихал это в с’еб’я, запивая лимонной водичкой. — Будет теперь среди наших — «плюшкой».– Смеётся, а сам подливает Андвилу, пока тот увлечен рассказом. С каждой рюмкой рука, положенная на талию встречает все меньше сопротивлеения. — Излагай дальше. — Б’ыло, что в одном из своих пр’иступов он зап’устил в меня д’окументы. — Взмахивает руками, непривычно активный жест для Андвила. —Пр’ишлось пр’еподать ему урок. — Что ты сделал? — Н’еб’ольшое уд’ушение, пр’осто напомнил в какой он поз’иции, не более. Но м’ен’я вывело это из себя, не терплю неуваж’ения. Од’нако ср’ед’и наших коллег ег’о тоже слож’но сыс’кать. След’ить за всеми и организ’овывать вс’е тяж’ко. — Запрокидывает голову назад. — И как остальные? — Б’езымянный в послед’нее вр’емя трётся то б’лиз’ Вару, то мелкого р’еб’енка. Б’лиз’нец’ы кошмар’ят то Зонта, то Киавр’у, то б’езымянного. А слад’острас’тик все грустит. — Закрывает руками лицо, проводя по нему вниз. Андвил устал. — Кстати, а ты знаешь историю безымянного? Он будто бы слишком мал, чтобы быть среди нас. – Ты знаеш’, д’уши, врод’е наших - расход’ный материал в ад’у. Нам просто не пов’езло, что из’нач’альный нос’итьел’ оказ’ался слишком слаб’, чтоб’ы под’авить остатки ч’еловеческого внутр’и нас. Д’урацкий усилитель. Да и вся эта тема с рекой заб’вения так уж’асна. А м’елкий... Врод’е его зад’ушила соб’ственная мать, ему и пят’и не было, не знаю был ли кр’ещен или нет, но его быстро заб’ыли, вот он и не в л’имбе, а в рек’е. — Убить ребенка! Женщины бывают жестоки. А насчёт системы - не соглашусь. Нам повезло, что Виланд оказался слишком слаб, иначе мы бы лишь отдавали энергию и были рабами этого дебильного значка. — Ты д’умаешь что к’огда энерг’ию душ испол’зуют более сил’ные демоны, то они оставляют’ д’ушам в усилит’еле сознание? Нет, мы б’ы б’ыли пр’осто бат’ар’ейкой и ушли на покой, а так сущ’ествуем в этом полупод’чинение. — Тебе ли жаловаться, ты ведь можешь есть уходящую энергию нашего основного хозяина и я не про Зонтика. — Пожимает плечами, говоря почти обвинение так непринужденно. Андвил застывает. — Как ты… — Хмурится, и замолкает. — О нет, я просто предположил это, когда узнал, что ты зависим от того, с кем сделка. Получается сейчас ты питаешься сразу двумя? — Ja. — Поняв, что нет смысла отпираться - ответил честно. — Как думаешь, тот мелкий пухляш знает где мы? — Когд’а разбер’ётся как чувст’вовать энерг’ию - узнает. Нам бы пров’ернуть все побыстр’ее, хотя его неб’ольшое горе нам на руку. Не поним’аю, как мож’но так убиват’ся по кому-то и порт’ит’ себе жизнь, зап’еревшись в кабин’ете без св’ета. — Снова взгляд в окно. — Ну, может он его любил... Думаешь получится успеть? — Над’ежда есть вс’егда. А его - он не любил. Он люб’ил своб’оду, которую ему д’авал этот худ’ожник или кто он там. Вооб’ще считаю Т’ойфеля слишком эгоист’ичным и зацикл’енным на себе размаз’ней. Поз’орит всю Б’аварию. — Вроде усердный парень, правда через мерно чувствительный, ладно... Давай не о нем. Есть ли шансы у остальных? Тоже думаешь их взять? — Лавинд уже почти оперся на Андвила. — Говор’иш’ так, буд’то я заб’очусь о ком-то кр’оме с’еб’я. Ты прос’то умный, вот поэтому и выж’ивешь, не благ’одаря моему плану. — Зевает. — Пффф. Принижать свои заслуги не в твоём стиле, но ты прав. Мы бы и порознь выжили. — Тон Лавинда внезапно холоднеет. — Однако я рад твоей компании. Особенно этой ночью. Тут такие фальшивые звёзды, поскорее бы увидеть настоящие. — А я боял’ся ночи. Всегда зап’ирался на несколько замков и спал при св’ечах. Мои многоч’исленные род’ственники бы уб’или меня за ту не с’амую большую власть, которая у меня была. А к’ем ты был раньше? — Ты мной заинтересовался? Как мило, отмечу этот день в календаре. Не поверишь. Воином был. — Ты, в’оеват’? — Ага, и не самым плохим. Я помог завоевать столько земель, сколько никто не видел. Но в один момент мне надоело служить, и я пошел во власть. Меня отвергли, я дезертировал, стал торговцем, а через время все же занял хорошее место у власти, пускай и не самое главное. Забавно да? Кстати ты, получается, младше меня, очаровательно. — Тихий смех.