История одного диктатора

      Замечательная прогулка. Впервые за долгое время чувствую себя живым. По-настоящему живым. С нами нет охраны. Оба одеты обычно, как люди. Я рассматриваю картины. Улица шумит. Все как раньше, как до Алебарда. Яркие полотна с возвышающимися зданиями, небосвод над ними. Я все еще люблю их. Люблю больше, чем картины статуй в виде себя. Не знаю, все эти каменные памятники словно кривые зеркала. Все больше забываю как выгляжу на самом деле, все больше теряюсь.       Габриэль остался таким же разговорчивым, но меставми непривычно затихает, просто смотря на товары, людей, архитектуру и разные уличные рисунки. Я даже купил нам парочку небольших зарисовок города. Одну ему, другую себе. Потом мы взяли еду в каком-то ларьке и расположились в парке. Земля ещё немного холодная, сырая после дождя, но мне почему-то это совсем не важно. Впервые в голове по-хорошему пусто. Вдвоем лежим на причудливом эльфийской покрывале, смотря вверх. Вновь за долгое время слышу как ветер бьёт по ветвям, вижу как плывут облака не на картине, а вживую. Слышу как поют птицы, чувствую холодок земли, а не липкость кожи после кошмаров.       Ем хот-дог, пока эльф громко чавкает рядом. Это так странно. Меня совсем не раздражает эта неаккуратность в нем. Отрываю мокрыми губами колючий кусок цветной сахарной ваты. Сладко. Форма больше не стягивает меня. Дышу свободно. Тело лёгкое. Смотрю то на облака, то на ушастого. Он купил холсты и что-то вроде маркеров. Мы рисовали минут по пятнадцать каждый, а потом обменивались и продолжали работы друг друга. С ним легко. По крайней мере сейчас чувствую себя рядом с ним легко. Если подумать, то я совсем не знаю, что у ушастого в голове, не знаю почему он решил мне помочь, но я благодарен. В груди разливается трещащее костром тепло. Оно пугает меня.       Совершенно меркзко и разочарованно колыхнулась во вздохе грудь. Я испытываю симпатию к Габриэлю. Мне сложно делить людей на категории вроде дружбы и любви. Маркер выводит линию за линией, дорисовывая милую эльфийку с большим железным мечом. Красивая воительница облачена в блестящие доспехи. Неожиданно, в моменте осознаю одну ужасную вещь. В нашей с Пиком паре именно я тот — кто мог бы изменить. Мне тошно от этой мысли, тошно от того как просто она пробралась в сознание, тошно не контролировать себя. Рациональная часть говорит что я любим, что Пик на самом деле не делал ничего плохого, а эмоциональная не верит первой. Ощущение брошенности способно толкнуть на непопровимые ошибки. Пожалуй, сия внезапная симпатия наверняка вызвана благодарностью и не более… Нет, не осмелюсь назвать это чувством, потому что совсем не знаю эльфа рядом со мной. Однако из-за проблем с Пиком эта неизвестность, эта надежда, что со мной всегда будут так милы влечет…       Ужасно. Я знаю, что ужасен. Куромаку всегда хотел одного партнёра на всю жизнь и я тоже бы хотел, а это странное тепло. Это не я. Я отказываюсь от этой части себя, где расписаться? Я осуждаю себя даже за чертову мысль… Правда искренне ли я себя осуждаю, если продолжаю думать так и желать быть тут? Наверное, опять бегу от проблем. Сейчас обижен, так грустно и тошно думать о Пике… Но я продолжаю думать о нем фоном весь день, если не больше. Понравилась бы ему эта еда? Порисовал бы он со мной? При этом не представляю его вместо Габриэля рядом со мной. Морщусь от неприязни. Может раз мне мерзко, то тогда все правда не так уж и плохо? Хуже если бы мне было все равно, правда?       Знаю, что мне нужно поговорить с Пиком и сказать, что чувствую, однако… Он точно бросит меня. Я не знаю, что тогда станет со страной и со мной. Он бросит, бросит меня и меня это злит, кажется, что должен сделать сам, первый, но я не хочу, не хочу этого! Метаюсь из стороны в сторону, все больше уставая сам от себя. Иногда хочу ужалить Пика или подколоть, в надежде, что он заметит изменение в моем поведении и поговорит со мной сам, в надежде, что ему не все равно, но так не будет. Это только обидит его, а я на самом деле не хочу обижать партнера по-настоящему.       Во мне так много противоречий, жестокости к себе и другим, критичности ко всему. Я всегда думал, что дисциплина и тревога спасают меня, ограждают от боли и разочарований, которые я не умею принимать и переживать. Мой мир только рушится, а я беспомощно наблюдаю. Диагноз — родился без кожи. Ощущаю все слишком резко, слишком близко. Храню все неловкие ситуации, которые происходили со мной годы назад, и стыжусь их. Помню как устал, заснул в автобусе, а потом меня разбудила бабка и накричала, за то, что не уступил ей место. Вышел на следующей, хотя было ещё далеко идти, а денег не было. Злюсь на эту бабку, протестую в голове, но всегда молчу и извиняюсь в реальности. Что-ж, теперь у меня личное авто и водитель, лишь бы больше не ездить в общественном транспорте. — Чего задумался? Кажется ты загрустил. Хочешь покормим уток или половим голубей сачками? — Я просто вспомнил кое-что… Когда мы были в реальности, очень-очень давно я не уступил пожилой женщине место, потому что спал. Она на меня накричала. — А почему она просто не села к тебе на колени? — Ответ был такой нелепый и смущающий, что вызвал смех у меня. — Подожди, ты хочешь ловить голубей сочками? Может бабочек? — Я нахмурился. — Зачем ловить бабочек? — Ну, они красивые. — Тебе нравится убивать что-то красивое? — Что? Нет… Боже я и не думал об этом в таком плане… — Оба замолчали.       Ушастый поставил наши рисунки вместе. На работе Габри, которую заканчивал уже я, была красивая эльфийка в доспехах и с оружием, а рядом башня, по которой ползали зелёные ящерицы. Наверху, в окне, сидел какой-то маленький эльф, смотря на героиню. В небе летало странное существо, состоящее из глаз и крыльев, а у солнца были видны кольца. Листва вокруг была в голубых оттенках, а земля фиолетовой. Я же изобразил наш союз. Мы втроем были маленькими и сидели в чайных кружках. У каждого кружка расписана под стать стране. Габри сделал всех нас спящими, одев в разные наряды, а мир вокруг превратился в абстракцию, от которой немного болят глаза. Необычно и непонятно, но интересно. Ещё я заметил, что эльф любит сов и лягушек. Раньше по правде говоря мы не общались наедине так долго… Может я многое упустил? Да, это все еще не внимание и забота Куро, но могло ли бы это быть тем, что держало бы меня на плаву тогда? Если бы я ему позвонил, то он бы помог? Ладно, нет смысла думать о том, чего не изменить. — Знаешь, спасибо. Ты меня вытащил, настроение улучшилось. Иногда я могу выглядеть так, будто меня придавил камень, но я правда рад. — А почему сам не мог выйти если тебе плохо? — Не знаю… Наверное мысли слишком зацикливались, не мог сам выбраться из них. — Габриэль промолчал. — Понимаю насколько могу, кстати, еще не настал конец наших развлечений! Я видел где-то ларек. Там можно порисовать на камнях и потом забрать поделку за небольшую плату, пойдем? — Вскоре мы сидели бок о бок с какими-то детьми и размазывали кистями краску. На выбор было много пород не сильно дорогих. Габриэль взял обсидиан. Черный, неровный камень. Рисовал красным цветом схематично Данте. Вышло довольно криво, но мило. Я взял обработанный адуляр или же лунный камень, долго представлял что нарисую. Было даже обидно портить его чистоту. Голубая птичка, пару ровных черточек. По окончанию на столе неожиданно появился лист. — Великий Зонтик велел нам прощать людей, но иногда мы не можем отпустить обиды, а жить с ними тяжело. Как насчёт написать письмо обидчику, чтобы затем сжечь его и жить спокойно? — Неожиданно. — Если вам понравится, то мы будем рады видеть вас у доктора Тика. — Листок бумаги в клетку и на выбор ручка или карандаш. Я выбрал карандаш. По началу думал, что мое письмо будет адресовано Пику, но рука потянулась писать иное.       «Почему? Почему никогда не замечаешь меня? Почему для тебя я всегда на последнем месте? Ты вообще любишь меня как валета, как брата, как человека? Ты умеешь любить? Я был верен тебе всегда, делал что говорили. Так почему ты не верен мне так, как я тебе? Почему тебе это не важно так, как мне? Мне больно. Почему я не могу тебя простить?       Мне больно и я хочу мстить. Потому что думаю, что тебе все равно. Тебе всегда было все равно. И меня злит, что даже если я смогу что-то сделать, то тебе не будет больно просто потому что ты — другой. Это будто бы подтверждает, что тебе все равно. Я знаю почему ты уходил от меня эмоционально или физически, но понимание перестало давать мне то чувство прощения, что было раньше.       Мне больно, я злюсь, мне страшно.Чувствую безысходность от того, что теперь всерьез рассматриваю возможность полностью отказаться от тебя, уйти. Наверное, ты думаешь, что и так делаешь много для всех, но произошедшее сломало меня. Не знаю найду ли силы быть прежним хотя бы то время, что мне отведено этими демонами. Наверное они попросят мою жизнь в обмен на то, чего я желал.       Ты хоть когда-нибудь уважал меня, а считал просто равным себе? А других? Хоть кого-то? В последнее время меня пожирает пустота и бесконечные кошмары.       Знаешь, когда я злюсь, то представляю, что ты делаешь для меня тоже, что и я делал для тебя. Как ты готовишь мой любимый чай, раскладываешь для меня карандаши в упаковке, даришь безделушки, делаешь за меня какую-то скучную работу или моешь посуду вместо меня, когда подошла очередь. Все то, что делал я для других. Но на самом деле это не то, чего я хочу. Часто говорю, что хочу чтобы было хорошо: «Как раньше», — но по правде говоря никакого «раньше» никогда и не было. Я плачу, когда признаю это, по-идиотски мечтаю заменить реальность на фантазию. И не могу найти в себе силы простить. Простить тебя и всех их. Даже если вы просто «такие».       Мне часто казалось, что прощение это уступка обидчику, формальность. В детстве всегда заставляют принимать извинения других даже когда не хочется, а потом ты просто привыкаешь к плохому отношению к себе. Однако прощение оказалось совсем не об этом.       Оно о том, чтобы не носить на себе тяжёлый груз. Знаешь на что похожа обида для меня? На вонючий мусорный мешок, который таскаю за собой, с которым бегу за тобой в надежде, что ты сдохнешь от этой вони. А мешок тяжелый, я сам задыхаюсь от смрада, пока тащу его к тебе, в то время как ты уже ушел в даль, да так, что тебя не видать. В итоге сам задыхаюсь от вони, плачу. А ты просто живёшь дальше. Я тоже хочу жить дальше настолько, насколько могу… Но я понимаю, что это дерьмо все ещё со мной.       Я не прощаю тебя, Куромаку. Я все ещё тащу это дерьмо за собой, надрывая спину. Забавно, не помню ни разу чтобы ты хоть когда-то просил прощение, сейчас это правда не важно.»       Когда закончил, то мне было интересно, что написал Габри, правда не хотелось показывать свою часть. Я чуть наклонился к нему и понял… Что он просто рисовал что-то. Кажется, это тоже был Данте. Интересно, ушастик понял задание? Заметив мой пристальный взгляд Габриэль, не отрываясь от работы продолжил: — Знаешь, что мне помогает, когда я думаю о плохом? — Тихий и спокойный. — Что? — Я думаю о том, как в далёком будущем, когда меня уже не будет, один из моих потомков рассказывает обо мне кому-то. Друзьям. С гордостью и теплом. О том, как я справился. И мне не остаётся ничего кроме как справится, ведь иначе о чем он рассказывает? — Мягкий холод окутывает голову, странное ощущение. — Это очень мило, но это ведь… Ложь… Или у тебя есть наследник? — У меня и жены-то нет. Да, это ложь. Сладкая ложь. Если благодаря ней я смогу прожить еще один день, это значит что не так уж она и плоха. — Пожимает плечами. — Не хочу сжигать рисунок. — Мой взгляд упал на собственное письмо. Я кинул бумагу к другим в уже горящий огонь. А ведь у меня есть наследник.

***

      В последнее время слуги замка Дузонштайн стали замечать изменения в молодом господине. Девушки утверждают, что ребенок стал сдержаннее и ответственнее. Все чаще нянечьки застают его корпящим над книгами вместо игрушек, все меньше бегающим по коридорам замка.       Кажется, мир перевернулся за последние пару недель. За окном гимназии дождь. Многие одноклассники говорят, что он их успокаивает. Я не понимаю почему. Дождь заставляет меня переживать и мяться на одном месте, ждать чего-то ужасного. Всегда плохо засыпаю, когда за окном подобная погода.       У меня почти нет друзей, а те, кто называют меня так, на самом деле со мной не близки. Они никогда не пишут мне вне учебы, а я не пишу им. Няня говорила, что другие могут использовать меня, чтобы подобраться к нему. Человеку, который спас меня. Не знаю, как его называть правильно. Кто он мне? Зато знаю, что другим детям из Варуленда не повезло так, как повезло мне. Это пугает. Он властен делать то, что хочет. Если захочет, то сможет оборвать мою жизнь в один короткий миг, по щелчку пальцев. Я назвал его папой, но не вкладывал в это очень большое значение, как сам думаю. У меня толком не было родителей, поэтому не понимаю, что чувствуют нормальные дети к ним, но хочу, чтобы и у меня были, чтобы не отличаться от других. Все что помню из своей прошлой жизни — обязанности. Именно поэтому, сначала я пугался замка, а потом наслаждался всем, чем мог. Игрушки, еда, время рядом с другими и выбором. Никто из ребят вокруг не понимает, как им повезло иметь выбор с самого начала жизни.       Иногда я чувствую себя самым ужасным предателем, потому что не страдаю, как другие варулендцы. В такие моменты незаметно грызу свои ногти, сдираю кожу с пальцев, чешу голову до крови, порчу канцелярию, щипаю себя или сжимаю руки так сильно, что косточки внутри начинают болеть. Папа говорит, что я не варулендец. Сначала он только красил меня, затем приказал, чтобы волосы еще и выпрямляли. Мне было приятно, когда это делал он, но в последнее время папа будто избегает меня, будто ненавидит. Очень страшно. Не бросай меня, папа. Не отворачивайся от меня. Я обещаю быть хорошим, я буду хорошо учиться, только не убивай меня! Не отнимай то, что дал…       Он больше не зовет меня поужинать вместе с ним и дядей Пиком, которого я так хочу назвать отцом, но побаиваюсь. Да, у меня папа и отец. Я хочу, чтобы так было. Всегда говорю в гимназии, что у меня папа и отец. Может поэтому иногда на меня косо смотрят? Они знают, знают, что я самозванец. Они все ненавидят варулендцев. Они убьют меня, когда я дам им повод, когда ошибусь. Я очень-очень стараюсь, но кажется, что этого недостаточно.       Иногда, проходя около покой папы, я слышу, как он плачет. Это из-за меня? Я приношу столько проблем и боли в его жизнь? Должен ли я был выжить? Я заслуживаю то, что имею? В последнее время папе грустно. Кажется, будто он поругался с отцом. Он не держит его за руку как раньше, он смотрит на него иначе и на меня тоже. Папа, ты нас не любишь? Поэтому последний раз, когда ты держал меня за плечи, твои руки потянулись к моей шее? Холодные пальцы дрожались у основания шеи с грубой силой. Мне было больно, но не сильно. Ты хотел бы задушить меня, папа? Прости, я обещаю, что стану лучше. Ты можешь не любить меня полностью и всегда, но хотя бы иногда…       Звенит звонок и я захожу в класс. Сижу за второй партой сбоку, ближе к выходу и подальше от учителей. Не люблю их. Они будто только и ищут повод задеть меня или мою нацию. Оглядываю комнату скучающим взглядом. У нас случается много чего. Недавно Тинкзо заявил, что уже не девственник. Это было очень странно. Мы переодевались в бассейн, рядом с нами был учитель. Ребята шептались, шутили и он просто неожиданно это сказал. Все начали смеяться, только учитель разозлился. Сказал, что тот врёт и так нельзя, потребовал извинений перед всеми за ложь. А Тинкзо начал плакать и говорить, что не врёт. Ребята считают его врунишкой. Он говорил об этом как-то самодовольно вот они и решили, что он врёт, а мне… Мне кажется что это не так. Однако он будто не понимает, что с ним возможно произошло что-то ужасное. Мне страшно с ним говорить. Если я заговорю, то они будут думать, что я тоже врунишка и тогда стану изгоем. Лучше просто быть незаметным.       Хотя есть и интересный мальчик, но каждый раз когда я с ним, то у меня проблемы. Контиз. Однажды мы с ним сбежали с библиотечного урока. Просто вышли в коридор, а затем он достал из кармана ручку от окна и открыл его нараспашку. Мы спрыгнули с первого этажа и ушли. Контиз повел меня в аптеку, где мы купили шприц, а потом в магазин. Там он купил бумагу, арбуз газированную воду и соль. Следующей остановкой стала площадка. Он высыпал соль в минералку и набрал жидкость в шприц, а затем мы обкололи арбуз солёной водой. Потом голубоглазый завернул арбуз в бумагу и мы сунули его в коробку, которую нашли на помойке. Сам по себе арбуз был маленький, потому как сезон только начался, сложностей не было. Затем друг достал что-то типо маленького проигрывателя. Такие можно было купить в ларьках. На нем проигрывались одна лишь запись. Тиканье часов. В итоге у двух школьников была тяжёлая коробка с тикающим звуком и солёным арбузом в обёртке внутри.       Контиз, гордо тяня меня за собой, подошёл к полицейскому и заявил, что нашел бомбу, а затем мы убежали. Он сорвался так быстро, что я по началу и не понял, едва поспев за ним. Что это, зачем мы все это сделали? Однако хоть и не понимал для чего, но было весело. Мы забрались обратно через окно, где нас, конечно, уже ждали, ведь побег засняли камеры. Директор отчитал нас. Особенно меня, но не стал беспокоить папу. Это единственное чего я боялся.       Знаю, что рядом с Контизом меня не ждало бы ничего хорошего, Папа точно бы разочаровался узнав, что я натворил, но… Мне было так весело! Я пару раз хотел написать Контизу, но так и не решился. А сейчас смотрю… Он делает бумажные самолётики. Прямо из страниц учебника. Даже не из тетрадки. Это вызывает у меня смешок. Может я смог бы скрывать от папы и директора нашу дружбу и вести себя весело рядом с ним?       Подождал его у выхода из класса после последнего урока и хотел что-то предложить, но он сказал, что есть всего десять минут, за которые он должен сделать домашку, а затем убежал в туалет. На секунду я расстроился и хотел уйти, но что-то дернуло пойти за ним. Это какая-то отговорка! Я имею право знать настоящую причину! Он все равно не сделает 4 номера за 10 минут! Особенно с этими уравнениями.       Когда я вошёл в туалет, то Контиз сидел на полу с тетрадкой, телефоном и ручкой. Видимо решил порисовать вместо того чтобы поговорить со мной! — Эй! Ты врун, говорил, что делаешь домашку, а у самого даже учебник не открыт! — Он посмотрел на меня как на идиота. Я разозлился. — Ты чего, учебник мне не нужен. Не собираюсь ничего решать. — Ты же сказал что будешь делат Дз! — Так я и делаю! — Он повернул ко мне телефон. — Я просто спишу и буду потом готов поговорить. Хочешь со мной? У меня ещё целых двадцать процентов осталось! Так хорошо поиграл на географии, что потратил десять процентов, блин. — А что это? — Ты не знаешь? Ты чё все это время делал домашку сам? — А как ещё? — ГДЗ. — Что это? — Это уже сделанная кем-то домашка или просто собранные ответы. Спиши и будь свободен. Учится надо в школе, а дом для отдыха.       Я сел рядом и начал писать. Контиз отправил мне ссылку на сайт. Он написал мне первое сообщение. Было приятно. Стал думать сколько времени теперь буду экономить на дз и как папа будет мною доволен. Было весело. — А тебя ждут? — Я приглашу его, когда папы не будет. — Где? — Дома. — Не знаю, мне все равно, а слуги сделают что я хочу в любое время. — Знаешь я бы мог поговорить и мы бы подбросили тебя домой. — Было бы классно.       Все прошло хорошо. Я завел друга. Даже если и того, что не понравится папе. Я ведь могу его просто прятать, так? Когда приехал, то по обыкновению направился к себе, вдруг встретил отца у своих покой. Дядя Пик был в форме, недовольный и нервный, стучался в дверь. — Здравствуйте, я только вернулся, вы меня искали? — А, Зонтик с тобой, малец? — Строгий как и всегда. — Нет, папа обычно не ездит за мной. — Дядя тихо выругался. Я занервничал. — С ним что-то случилось? — Да просто не вижу его и найти не могу. У нас накопились знаешь… Взрослые дела. — Вы поссорились? — Старался не звучать жалобно, но был готов расплакаться. — Что? Нет! — Пик развел руками. Непривычно активное движение для отца. — А со стороны так кажется? — Более неуверенно и тихо спросил дядя. — Да… Папа же вас очень любит, а тут прячется. Вы его обидели? — Нет. Все вроде нормально было. — Пик выдохнул. — Но он стал странно смотреть на вас в последнее время и… Вы только никому не говорите, и не говорите, что я говорил, но он в последнее время плакал у себя в комнате. Что-то происходит? — Решил быть честным я. — Тоже не в курсе, малыш. Даже не знаю что делать. Объявить что их Бог пропал? Вдруг подставлю его или типо того. — Может вам стоит пригласить его куда-то, когда папа вернётся? — Мы много времени проводим вместе. Я считаю, что ему нужен скорее отдых. Раньше Зонтик был более тихим и застенчивым. Мне кажется, что уединение ему нравится. — А как проводите время? — Работа. Документы, тренировки, планы. — А как давно вы были просто вместе, а не за делами? — А разве это имеет значение? Я всегда рядом. На виду, как и он. — Эм… Ну, вы не думали, что быть на виду утомительно? — Почему? — В культуре нашей страны очень много всего притворного и шаблонно хорошего, наверняка трудно быть холодным богом, когда тебе до жути нравится кто-то рядом. — Я сам застеснялся от того, что сказал. Отец, кажется, тоже. — Но он мог бы сам сказать. Я не умею читать мысли. В моей стране никто не притворяется. Жутко ненавижу это здесь. — Может попробовать позвонить? Знаю какие сладости он любит. Возьмёте меня в магазин и все покажу. — Нашел друга так еще и с отцом погуляю. Сегодня хороший день! — Хм… Хорошо. — Тяжёлый выдох. — Вы злитесь? — Я раздражен от чувства потери контроля и удивления. Наверное, дети в таком возрасте уже испытывают подобное, поэтому ты знаешь, что чувство это не из приятных. — Мне жаль, что папа боится с вами говорить. — Боится? Я не думаю. Не хочет или не понимает важности. — Нет, я думаю он боится, потому что вы для него важны. — Разве нормально бояться разговора с тем, кого любишь? — Да. Потому что вы разные, а это ведёт к конфликтам. — Все проблемы решаемы. — Но мнение о любимом может меняться, что неприятно. — Это не отменяет чувств и отношений, делает их более слаженными. — Иногда люди узнают друг друга и расходятся. Это страшно. — Отнюдь. Значит они смогут быть счастливыми где-то в другом месте. — А разве иногда не хочется быть счастливым с конкретным человеком? — Если вы не можете найти решения, понимаете что вам стало некомфортно друг с другом даже после множества усилий, то лучше не мучить того, кто не хочет или не может меняться. А быть счастливым с кем-то конкретным не более чем привычка. Если вам плохо, но ты фантазируешь как партнер изменится и все будет хорошо, то ты его не любишь и скорее всего не любил, ты любил свою фантазию, его придуманный образ. Он просто неудачно подвернулся тебе под руку и все. Хотеть исправлять партнёра — отвратительно. Помогать ему если он сам хочет —нормально, но четкое: «Я его исправлю» — клиника. — Вы такой серьезный… А папа говорил, что смущаетесь цветам. — Он тебе и такое рассказывает? — Дядя отвел взгляд. — Кхм. Да, у нас так не принято. — Но разве вы не хотели принимать цветы не потому что боялись, что папа увидит вас другим? — Все-то тебе расскажи. Не дорос ещё, юнец. — Хмыкнул, беря за руку. Тепло. Ладонь отца шершавая, грубая. — Но я бы пророчил тебе хорошее будущее. Пойдем со мной по магазинам. Так и быть, тебе за добрую службу тоже перепадёт.

***

      Дни шли по кругу. Сначала казалось, что они долгие, ужасные, но позже в голове становились все короче и короче, пока не стали сплошной рубленной полосой отрывков из редких ярких воспоминаний.       Помню как был счастлив увидеть того парня с розовым треугольником. Он остался жив. Да, покалечен. Говорят пидора так сильно отделали, что бедолага пролежал в лазарете с неделю. Удивительно, что в таком месте есть лазарет. Вернулся розовый изрядно запуганный, дерганный, но живой. Почему-то от этого на душе стало легче, это насторожило. Почему мне не все равно на кого-то столь мерзкого?       Всегда убеждал сам себя, что неисправимо плохой. С этим было легче жить. Среди других подобная черта могла прекрасно скрыть мою боль, что терзает меня в дни слабости.       Я о себе абсолютно ничего не знаю. Я никогда не довожу ничего нормального до конца, не могу строить реалистичные планы и не знаю что такое правда. Мне нравится топить себя в бесконечно меняющихся фантазиях. Тут хочу быть музыкантом, тут бизнесменом, тут ещё кем-то. Мне безумно важно знать кто я, однако я наверное никогда этого не узнаю. Поэтому я злюсь на тех, кто себя понимает.       Иногда за один час переживаю все эмоции которые знаю. Это нереально утомляет. Самое страшное — не знаю чего хочу. Не понимаю, что мне действительно нравится. Все мое государство строилось на контроле и восхвалении меня. Надеялся, что заставлю их полюбить себя, что власть и ресурсы станут моими средствам познания себя, что станет лучше, но нет.       Оказалось, власть — сложно. Она требует дисциплины. А мне иногда с кровати встать сложно. Нет, серьезно. Перед тем как случился крах, дела были уже плохи. Заводы еле работали, денег на ремонт не было. А я? Я издевался над придворными слугами.       В момент, когда придумываешь самую едкую шутку, забываешь кто ты, забываешь как тебе плохо. Ранив других, я пытался избавиться от собственной боли. Но такой разрядки всегда было мало. Знаете, как заставлял себя подниматься с кровати? Блокнот с наклейками. Я клеил себе за каждую задачу красивые наклейки. Это как платный боевой пропуск в видеоиграх. Одна наклейка — встал, другая за то, что умылся. Когда я проживал неделю, то мог себя чем-то порадовать. А потом я срывался. Рвал блокнот, не вставал с кровати, кидался всеми предметами, которые попадали под руку, в слуг. Если честно… Мне сложно понимать границы. Я не могу сказать, что до попадания сюда по-настоящему дорожил своей жизнью. Мне казалось в грустные дни, что когда я умру, то ничего не изменится. Это убивало изнутри. Почему? Почему? Я хочу грандиозности, хочу быть замеченным, ярким. Хочу быть лучшей версией себя, хочу чтобы другие это видели, хочу наслаждаться собой. Но у меня нет дисциплины, нет контроля над своими чувствами. Я не смогу ни с кем по-настоящему сблизиться. Ведь в один момент на месте слуги окажется кто-то близкий. Будет больно, будет стыдно.       А люди? Как я к ним относился и отношусь? Мне сложно понять ценность другой жизни, сложно осознать, что другой человек действительно живой, что у него есть своя история на которую мне, почему-то должно быть не все равно. Когда я пытаюсь завести с кем-то дружбу, то хочу, чтобы в его мыслях и планах был только я. Мне сложно думать о том, что могу не быть единственным другом для кого-то, не самым близким. Лучше тогда вообще не быть. Поэтому я мечусь между множеством поверхностных связей и абсолютным отстранением от других. Я не ценю свою жизнь по-настоящему, часто думаю о том, что разрушаю себя, поэтому не ценю и чужие жизни. Порой задумываюсь — может я кричал о помощи всеми своими выходками?       Иногда (почти всегда) сначала что-то делаю, а потом думаю, и не знаю почему так поступаю. Может, меня действительно можно сильно лишь ненавидеть? Иногда злюсь на остальных, потому что им не нужно прилагать столько усилий чтобы быть нормальными. Это нечестно!       Лагерь — ад не из-за нагрузки, а прежде всего из-за дисциплины. Чаще меня били так как не могу подняться утром, не могу заснуть по щелчку. Я просто не могу жить по расписанию! Это место убивает все живое во мне. Уже ссорился с Урвом. Не знаю почему он не избавляется от меня. Мог бы уже много раз!       Больше всего боюсь, что никогда и ничего не изменится, что всегда буду таким. Боюсь, что мое нытье все увидят. Я не слабый. Я не должен просить помощи. Сам. Все сам! Я ведь не слабость ебаная, правда? Без очков мне некомфортно. Будто голый. Все видят мои эмоции, я смотрю на других. Сколько можно смотреть на человека? Куда смотреть? В глаза, на землю? В одни моменты все эти вопросы кажутся мне тупыми, в другие очень важными. Самое страшное, что разница между этими чувствами может быть минут пять.       Почему все просто не может быть так, как я хочу? Почему я это я? Я бы хотел быть другим человеком. Совсем другим, кем угодно лишь бы не собой. Прошу… Умоляю. Не могу терпеть свою жизнь. Жизнь без кожи. Все слишком яркое. Дайте мне очки. Я хочу спрятаться. Спрятаться за образом который выстроил — он единственная стабильная часть меня. Ненавижу. Ненавижу всех вас! За плечо дёргают. — Чего сидишь? — Урв смотрит ввысь. Грубые пальцы отпускают мешковатую одежду. — Погода сегодня хорошая. — Да какое там. Пасмурно как всегда! Я устал, мы все скоро сдохнем в этом месте. Эти камни у меня уже в печенке и в почках сидят, не могу смотреть на них! — Может разнообразить жизнь? Хочешь записаться со мной в футбольную команду? — Что?! Тут такое есть? — Ага, смотрители организовали. Можно законно откосить от работы. Ты в деле? — Мне хотелось, но попадаться лишний раз смотрителям мерзко. — Ну не знаю… это издевательство с таким пайком. — Все лучше чем камни бить. Ну, как знаешь. Буду ждать тебя в очереди.       Друг ушел, а я взял себя в руки и двинулся в сторону административного блока. По дороге увидел конец очереди и, честно, потерял надежду. Не одни мы такие умные.

«Они ещё и выбирать будут»

      Грустно. Очереди тоже ненавижу. В них я — как все. Хотелось иметь право проходить перед всеми, бесить остальных, получая что хочу. Однако полезу вперед — будет драка, в ней не выстою. Эх, был бы какой-нибудь способ. Когда стоял в очереди, то ко мне неожиданно подлез тот самый «розовый». Снова какой-то потрёпанный. Толпа шарахнулась от него, как от прокаженного. — У вас нет хлеба? Я… Меня не постули на обед, не дали. Живот болит. — Правда, через секунду живот бедолаги издал очень жалобное урчание, но мы все тут полуголодные, не сытые. У меня оставался хлеб. Припас на ужин, ведь сегодня будет только лишь чай. Такой вкусный кусок черной горбушки с корочкой. — Пожалуйста, я обязательно ещё отдам! Горько во рту. — Пидор был бледный, я скривился от его жалобного лица. В голове пронеслись мысли из-за чего этот тощий мог пропустить обед. Сейчас стошнит. Этот парень выглядит так жалко, что чувствую отвращения. Отдать хлеб лишь бы не стоял тут? А хватит ли мне самому? Он переваливается от одного к другому в унижающих просьбах, пока им играют почти как мячиком, отталкивая. Я отламал половину. Жалко отдавать. Не хочу, но почему-то протягиваю. — Эм… Ладно. Возьми. — Розовый набрасывается на кусок хлеба, пихая его за щеки. — Эй, ешь помедленнее, сдохнешь ведь! — Придерживаю его, он плачет. Я прощен за то, что не помог ему тогда?

Сегодня я впервые сделал что-то действительно хорошее…