Химическая связь

      Любопытно и весьма занятно наблюдать за тем, как Стив опрокидывает в себя рюмки с шотами. Наверное, я впервые видела его пьющим, и это очень веселило: щёки покраснели, морщинка между бровей разгладилась, он прямо скинул лет пять, если не больше. Алкоголь только на него может так влиять, видимо.       Говорить о произошедшем в доме Дейзи не хотелось. Я не собиралась узнавать спят ли они, насколько у двоих всё серьёзно, намечается ли свадьба. Вообще ничего подобного не претило, потому я тактично молчала, мечтая и надеясь, что капитан не начнёт разговор за меня. Могли же и просто выпить в молчании, верно?       Но мы на такое не были способны.       — Извини, Бекки, я погорячился, — осторожно начинает и бросает на меня слегка затуманенный взгляд. Музыка в местном баре была не такой громкой, поэтому я отлично слышала каждое слово. — Я не имею права заставлять тебя сближаться с тем, с кем ты не хочешь. Несмотря на собственные желания.       — Почему тебе так важно, чтобы я и Дейзи дружили? — этот вопрос действительно волновал меня на протяжении всего обеда, пока мы были у экс-подруги дома.       — Думал, что так будет легче. Я же помню, как тяжко тебе приходилось, когда ты только переехала в башню к Старку. Писала ей при первой возможности, звонила, мучала себя за то, что не можешь рассказать правду.       Мужчина пожимает плечами, словно говорит само собой разумеющиеся вещи, а я губы поджимаю и хмурюсь, потому что не хочу копошиться в прошлом. Нет меня той, что перешагнула порог убежища Тони. Нет и той, что освоилась там. Я теперь негласный симбиоз из остатков прошлого, солдата Гидры и пытающегося исцелиться человека его новой и прискорбной жизни.       — У меня нет на неё эмоций, Стив, — устало вторю в такт музыке и заглядываю в голубые глаза. — Я… Не могу я испытывать те же чувства, что и раньше. Меня хватало только на Него. Всю эмоциональность я вложила в то, что происходило между нами и теперь учусь заново. Ты моя точка опоры в нынешних реалиях, уж прости.       Он слушает молча, будто слова мои физически проходят сквозь него, задевая каждую внутреннюю жилку. По лицу Стива пробегает тень, не то, чтобы обида, нет, скорее принятие. Такая усталость, как у старого солдата, который уже не ждёт победы, а просто идёт вперёд, пока хватает сил.       — Прости, — повторяет тише прежнего. — Это просто… Когда ты рядом, мне легче верить, что всё не зря, — он тянется к рюмке, но рука замирает в воздухе. Не берёт. Я наблюдаю за ним в полупрофиль, и мне становится чуть не по себе. — Я не хочу снова терять тебя, Бекки, — почти шепчет, не поднимая взгляда. — Даже если это будет значить, что я просто останусь рядом.       Я отвожу глаза в сторону, сердце неприятно сжимается, будто попало под вакуум — ни вдоха, ни выдоха. Стив говорит слишком правильно, слишком по-человечески, а я ведь давно перестала быть человеком в полном смысле этого слова. Меня перекраивали, ломали, прошивали чужими приказами. Все ощущения как тусклые фотографии в альбоме, где лица стёрлись, а подписи к снимкам на незнакомом языке.       — Я не прошу тебя ни о чём, — тихо говорю, глядя на небольшое пятно света на барной стойке. — Но если ты всё ещё рядом, Стив, будь добр, не жди от меня прежней себя. Я теперь эти чёртовы руины, на которых строится что-то новое. Пока без чертежей.       Мужчина криво усмехается и молчит. И это лучшее, что он мог сейчас сделать. Не спорить, не утешать, не предлагать помощь. Он словно понял: моя битва не его поле. Он может быть рядом, но не в эпицентре.       — Знаешь, я слышал, что в Тоскане есть старая вилла. Сад весь в лимонных деревьях, а по утрам там пахнет печёным хлебом и мёдом.       — С чего это ты вдруг о Тоскане? — усмехаюсь краем губ, не веря ушам. Следить за потоком таких сумбурных мыслей попросту невозможно.       — Хочу туда, — твёрдо отвечает, а у меня глаза на лоб лезут. — Однажды. Без щита, без костюма, без миссий, просто как человек. Может, ты бы поехала тоже. Без обязательств. Просто... посмотреть на лимоны.       Я не отвечаю. Стараюсь представить себя среди деревьев, где воздух пахнет свободой и чужой жизнью, и где, возможно, начну дышать снова. Это маленькое, иллюзорное предложение пугает, будто в глубине души я запретила себе такой шанс. Запретила подниматься со дна, выплывать на поверхность, забывать обо всём.       Но всего на одну чёртову секунду мне захотелось подыграть этому диалогу. Просто притвориться, что я достойна.       — Думаешь, там будет тише? — произношу почти шутливо, но голос всё равно предательски дрожит на последних словах. От неожиданной мягкости, от того, что в нас обоих, кажется, ещё не умерла потребность мечтать.       Стив кивает, не улыбаясь, не торопясь с ответом. Он будто чувствует, что любое слово сейчас как пальцем по стеклу льда, слишком резкое может сломать хрупкую поверхность.       — Там будет по-другому, — произносит наконец. — Не знаю, станет ли тише, но, может, там никто не будет ждать от нас чего-то сверхъестественного? Ни героизма, ни правильности.       Я не знаю, что говорить. В горле встаёт удушливый ком, не от сентиментальности, скорее от ужаса. От собственной сломленности, от того, что даже надежда кажется роскошью. Мы оба носим на себе слишком много меток, слишком много шрамов. Видимых и тех, что глубже костей.       Никогда не могла подумать, что вселенский апокалипсис и разделённые шоты на двоих заставят Роджерса произнести такое.       — Если честно, я не уверена, что умею быть человеком, — выдыхаю, словно признаюсь в чём-то постыдном. — Я слишком долго жила как функция, как инструмент. Знаю, эта тема мусолилась не единожды, но это правда.       — А я слишком долго пытался всех спасти, — спокойно отвечает, лишь в голосе сквозит неразделённая, томящаяся грусть. — И только недавно начал понимать, что в этом нет спасения ни для кого.       Мы снова молчим. Музыка в баре незаметно сменилась, теперь звучит что-то тёплое, ленивое, в такт странной, полусонной надежде, что вдруг повисла между нами. И я думаю, может, мы оба действительно не умеем жить. Зато, чёрт побери, умеем выживать. А это уже хоть что-то.       — Когда ты поедешь в эту Тоскану, — медленно говорю, чуть улыбаясь краем губ. — Привези мне лимон. Один. Чтобы я верила, что ты и правда там был, а не скукожился в своей квартирке в Бруклине.       Роджерс не выдерживает и смеётся: тихо, с хрипотцой, почти по-настоящему. Смотрит на меня, и в этом взгляде нет ни ожиданий, ни боли, только лёгкое, почти незаметное тепло.       — Нет, Бекки, — его рука опускается на моё плечо, а пыльцы слегка сжимают кожу. — Я возьму тебя с собой.       И, может быть, этого сейчас было достаточно. Лёгкого, почти прозрачного обещания. Не прощений. Не попыток исправить непоправимое. Только один лимон — как билет в вымышленное завтра, где мы оба имеем право на новую жизнь.       — Всё, Роджерс, — допиваю остатки алкоголя и с шумом ставлю рюмку на стол. — Ты идёшь со мной на танцпол! Покажи высший класс и не отнекивайся. Хватит с нас сентиментальностей.       Широко улыбаюсь и за руку вытягиваю капитана в центр зала. Он, разумеется, пытается сопротивляться. Из вежливости, из старой доблести, из той самой врождённой, почти комичной скромности, что не позволяет ему танцевать под энергичную музыку в провинциальном баре. Но пальцы мои цепки, настроение скользкое, и Стив, тяжело вздохнув, сдаётся без боя.       — Бекки, — успевает протянуть с натянутой гримасой.       — Ни слова, Роджерс, — бросаю через плечо. — Хочешь в Тоскану — научись делать вид, что умеешь веселиться!       Музыка нехитрая, с лёгким налётом винтажной душевности, что-то из старых добрых, из тех времён, когда танец был формой признания в любви, а не способом отвлечься от катастроф. Парочка за соседним столиком хлопает нам вслед, кто-то в углу воодушевлённо подвывает, и я вдруг понимаю: в этом смехе, в этой простоте, есть что-то невероятно живое.       Мы оказываемся в самом центре этого миниатюрного бала. Стив в растерянности мнёт воздух, словно не знает, куда деть руки, но я беру инициативу в свои. Обхватываю его ладони и уверенно кладу их себе на талию, мягко.       — Расслабься, — шепчу, глядя в его глаза. — Мы не на приёме в ООН. Тут можно наступить на ногу и остаться живым.       Он фыркает, настолько по-человечески, что я впервые за весь вечер чувствую себя не разрушенной версией кого-то, кем когда-то была, а просто собой.       — Ты всегда была дерзкой, — качает головой, но глаза его смеются.       — А ты всегда был из тех, кто терпит дерзость с благородным видом.       Танец у нас выходит смешной, с перебоями в ритме и откровенно неловкими движениями. Но это неважно. Мы смеёмся, по-настоящему, с хрипотцой, с головокружением от выдоха, которого сдерживали вечность. Пару раз я чуть не спотыкаюсь, Стив то и дело путает шаги, но никто не уходит. Мы продолжаем кружиться, неумело, но с каким-то упорством, будто на кону не просто танец, а вся наша внутренняя перестройка.       — Не думал, что твой план по спасению мира начнётся с плохого вальса, — замечает он, слегка приподняв бровь, а я незаметно щипаю его под бок.       — Это не план, это разминка перед новой жизнью, — отвечаю так уверенно, что сама удивляюсь.       Секунда и снова тишина между словами, она не неловкая, не наполненная подспудным отчаянием. Это та тишина, в которой расцветают лимонные деревья, пахнет мёдом, и дышится чуть свободнее. Та самая, что даёт надежду: не всё потеряно. И я, пританцовывая, шепчу ему, почти касаясь губами его уха.       — Я серьёзно насчёт лимона.       Роджерс улыбается, и мне вдруг кажется, нет, не кажется, я точно знаю — этот танец мы запомним. Как начало чего-то нового. Или хотя бы как ночь, в которую позволили себе стать обычными людьми.       Обратный путь в Бруклин занял не много времени. Машина мягко урчала, прокладывая путь сквозь ночной город, и я, откинувшись на спинку сиденья, чувствовала, как в теле разливается усталое тепло. Ноги слегка ныли от танцев, в голове приятно гудела оставленная позади музыка, а в груди, к моему удивлению, не жгло. Не ломало. Там было почти спокойно.       Но как только он припарковался у своего дома, я повернулась и не удержалась.       — Роджерс, а ты в курсе, что сел за руль после трёх шотов текилы?       Он резко моргнул, будто только сейчас вспомнил об этом, и на его лице тут же проявилось классическое «капитанское» выражение: смесь вины, строгости и готовности понести наказание. Я видела его таким не раз, обычно перед тем, как он принимал на себя удар за чужую ошибку.       — Я же суперсолдат, — пробует оправдаться, но голос у него слишком тихий, будто сам себе не верит.       — И что? У суперсолдат лицензия бессмертная, с поправкой на количество промилле? — я хмыкаю и открываю дверцу. — Капитан Америка, который ведёт машину с замутнённым взглядом. Это, прости, антиреклама всего, за что ты стоишь.       Громко смеюсь, а он выходит следом, щёлкает сигнализацией, и мы вместе поднимаемся по знакомым ступеням. Стив молчит, но по лёгкому прищуру и напряжённой челюсти я вижу — взял на карандаш.       — Просто в следующий раз, — уже мягче добавляю, пока он отпирает дверь, — Дай ключи мне. Я, может, тоже не имею права водить в таком состоянии, но хотя бы не являюсь носителем иконического морального кодекса.       — Принято, — кивает, открывая дверь и пропуская меня вперёд.       Его квартира, как всегда, встречает уютной полутьмой и запахом дерева. Всё аккуратно, скромно, и в то же время по-мужски тепло: плед на диване, книги в два ряда, коробки с неразложенными вещами, тишина, которая не давит, а обнимает. Я сбрасываю ботинки и сразу направляюсь в ванную, чтобы умыться, чувствуя, как усталость наваливается всей массой.       — Ты ещё не нашёл хоть одну нормальную пижаму, или мне снова доставать армейскую рубашку времён Сопротивления? — кричу через плечо, плеская в лицо холодной воды.       — Это историческая реликвия, между прочим, — отзывается он из спальни. — Я берегу её для особых случаев.       Начинаю заливисто смеяться, и в этом смехе, таком живом и ничем не скованном, есть всё: сегодняшняя ночь, текила, плохой вальс, лимонная Тоскана и он — глупый, добрый, невыносимо правильный Стив Роджерс, который умудряется быть храбрым даже в своей неловкости.       Когда я выхожу из ванной, он уже лежит на своей любимой половине кровати с книгой на животе и растрёпанными волосами. Забавно это, что он всегда спит с правой стороны, ближе к дверям. Хочет среагировать первым в случае чего?       Молча беру из шкафа его старую футболку, на пару размеров больше, чем надо, и исчезаю за дверью на несколько минут.       Вернувшись, я останавливаюсь рядом с кроватью и осматриваю лежащую груду мышц.       — Стив?       Он открывает глаза, усталые, чуть подёрнутые сном.       — Да?       — Нам нужно навестить Наташу и остальных, — подхожу чуть ближе, но на кровать опуститься не осмеливаюсь. — Не говорю за надежду человечества, но вдруг есть какие-то сведения? Даже если нет, то я буду рада её увидеть. Ты там сказал, что она с енотом общается, мне до жути интересно.       Стараюсь улыбнуться, пряча за этим действием все тревоги и нарастающие разговоры о Таносе, к которым я с точной вероятностью не была готова. Роджерс не отвечает, только тянет руку и аккуратно сжимает мою ладонь, отчего по коже проходят мурашки.       Так он и утягивает меня к себе под бок, обнимая одной рукой, а я не противлюсь. Просто закрываю глаза и отдаю себя на растерзание новых кошмаров.       Ночь не прошла без сюрпризов. Под самое утро Стив разбудил меня из-за повторяющихся криков, хоть я и не помнила, что вопила, но его уши стало жалко. Даже не представляю, как он терпит то, что происходит каждый чёртов раз. Однажды ведь должно стать лучше?       Может быть, в этом остаточном мире ещё остались психотерапевты, которые помогут справиться со всем? Но я отрицала психиатрию, как и то, что мне мог помочь кто-то кроме меня. Доверилась уже разок, переложив всю ответственность на плечи Баки, а после его ухода разрушилась сильнее, чем была до.       И это его имя в голове, проскользнувшее с невероятной скоростью, подарило головную боль и желание уснуть не просыпаясь.       Однажды точно пройдёт.       Мы доспали каких-то два часа и поднялись с кровати, поочерёдно принимая душ. Завтрак получился более съедобным, чем в прошлый раз только потому, что на обратном пути из бара нам встретился единственный круглосуточный магазин. Вот и наблюдаю за растекающимися яйцами и беконом на сковородке.       — Пахнет вкусно.       — Не, лучше не рассчитывай на что-то сносное, — машу ладошкой перед лицом, прогоняя дым. — Я постаралась, но мне нужно время.       — Не прибедняйся, я всеядный.       Так и уплетали всё, что успела спалить на огне. После этого мы переоделись и вернулись в машину, выстраивая маршрут прямиком к базе бывшего отряда Мстителей. Наташа точно там, но на связь второй день не выходила. Противное чувство опасности скреблось внутри, но я подавляла все попытки этой дряни разрастись внутри меня.       Мы выехали на рассвете, и город будто растворился за окнами машины, уступая место затуманенным трассам, серо-зелёным прибрежным шоссе и бесконечной полосе асфальта.       Стив вёл сосредоточенно, без привычных комментариев о дорожной обстановке. Временами он, казалось, уходил в себя, будто что-то прокручивал в голове, и я не нарушала, пусть думает. Мне и самой это нужно.       Солнце медленно поднималось, разливая по стеклу багровое золото, и я наблюдала, как на обочинах маячат редкие постройки, заброшенные заправки, выцветшие указатели. Где-то на треть пути, ближе к побережью, начался туман. Густой, солёный, словно океан сам решил прикрыться вуалью, чтобы не быть узнанным.       Мы остановились у старого деревянного мостика, едва заметного с трассы. Пахло водорослями и влажным песком, и звук прибоя бился ровно, как пульс. Я вышла из машины, вытянув затёкшие ноги, и сразу ощутила, как кожа покрывается морской прохладой. Стив появился рядом спустя минуту, держа в руках два сэндвича из запасов, купленных заранее.       Мы сидели прямо на перилах, над тёмной, глубокой водой. Я откусывала бутерброд и жевала машинально, поглядывая вдаль, и вдруг что-то в воде вспыхнуло, вспенилось. Умудрилась быстро вскочить, чуть не уронив остатки еды.       — Стив! — выдохнула, хватая его за рукав. — Ты это видел?       Он вгляделся в волну и с минуту ничего не говорил, а потом поднялся следом за мной, вытягивая перед собой руку, словно та козырёк от кепки. Солнце слепило.       — Киты.       Гигантская спина, покрытая шрамами и бликами воды, вынырнула из глубины всего в десятке метров от берега, как если бы океан подарил нам мимолётный мираж. Рядом показался ещё один, поменьше, моложе..       — Думаешь, они знают, что половина планеты исчезла? — тихо спросила я, не отводя взгляда.       — Уверен, они здесь именно из-за этого, — так же тихо ответил Стив.       Мы сидели так минут двадцать, просто слушая плеск воды, дыхание океана и наблюдая за спинами морских существ. Было чертовски трудно уезжать, будто вырывали из чего-то первозданного, настоящего, но путь ждал.       Дорога дальше шла по извилистому участку шоссе со множеством тоннелей, и Стив снова сосредоточился на управлении. Я, притихшая, смотрела в окно, прокручивая в голове образы китов и странное чувство, оставшееся после них. Несмотря на великий технологический прогресс нашего мира, до появления Таноса, я никогда в жизни не видела настоящих китов.       Когда, наконец, показалась база, массивное бетонное строение, будто приросшее к скале, солнце уже катилось к горизонту.       Стив припарковал машину, выдохнул и посмотрел на меня.       — Готова?       Уверено киваю и выхожу из машины. Мы вместе подошли к массивной двери, и Стив приложил к ней плечо. Я замерла на секунду, прислушиваясь к металлическому лязгу механизмов. Впереди меня будут ждать ответы. Возможно. Или, хотя бы, тепло знакомых лиц.       Вот только я всё ещё чувствовала на себе соль ветра, а в кармане куртки лежал маленький камешек с мостика, просто так, как напоминание.