Raining Blood

В первые за свою жизнь Теучи чувствовал себя так легко, свободно. И он знал, что это целиком и полностью заслуга прекрасно-ужасного существа перед ним. Оно очистило его от греха. От всех грехов. Оно наказало. Оно дало второй шанс. Подобно истинному Богу. Протянуло свою мертвецки бледную кисть. И Теучи принял этот снисходительный жест, почтительно поцеловав перстень на большом пальце, а затем и полы плаща. Его новое Божество смотрело свысока — как и полагается Богу — и он всматривался в два сиреневых омута и понимал, каким глупцом был раньше: именно таким должно быть Божеству. Непостижимым в своей силе и намерениях. Казалось, что все внутренности содрогаются, стоит лишь Ему переступить порог камеры, и тогда же Теучи снова всматривался, если было позволено. И снова понимал, что сейчас, здесь — он счастлив. Счастлив осознанием своей вины, счастлив своему наказанию. В сиреневых глазах, что были так похожи на облака, он видел умиротворение и что-то ещё, слишком странное и загадочное. Он не пытался понять: это за пределами понимания смертного. Если Божество пожелает — донесёт до своего раба. И всякий раз — круги словно втягивали его внутрь пугающей черноты зрачка, окружённой серебристым ореолом. Тогда Теучи казалось, что ему хотят что-то сказать. Казалось, как только достигает черноты — снисходит просветление. А потом те же круги отталкивают его, выносят на берег, сокрушая кости, словно морские пучины. И всякий раз Теучи хотелось достичь снова этой тьмы, окружённой светом. А потому круги превращались в спираль. И он сам шёл по этой спирали вниз, в её начальную точку, подчиняясь воле сидевшего перед ним. Но, дойдя до конца, видел, как чёрная пустота распадается на круги, которые выталкивают его, оберегая свои секреты, трансформируется в спираль, по которой ему — лишь смертному, нужно будет пройти ещё сто раз, что бы обнаружить снова и снова расходящиеся круги-спирали. Иногда Божество позволяло брать в руки своё оружие. И Теучи понимал, что не видел в жизни ничего более совершенного. Чёрное, гладкое копьё, обжигающее своим холодом, заставлявшее тело содрогаться, подчиняться разуму Бога, а его же разум — снова топить в морских пучинах, из которых, казалось, и доходили до него слова Бога. Будто через толщу воды он слышал приказ — и исполнял его, хоть и не мог держать в руках металл дольше минуты. Доказательством тому были неглубокие проколы на ногах. Он не знал, нравится ли это Богу, но понимал, что так он, жалкий смертный, на мгновенье, становится единым с чем-то величественным, чувствуя, как внутрь него проникает что-то невыносимо тяжёлое, заставляющее мыщцы заходится в судорогах, рвущее сосуды, но ласково проходящее по нервам. В моменты боли, он понимал, что, пусть и не напрямую, связывает себя прочными узами почтения и поклонения с Богом. Крича от боли или же громко читая молитву, он верил, хотел верить, что задержится в чёрном вакууме, окружённым по истине божественным светом, чуть дольше. Сегодня он пришёл к Божеству так же, как и раньше — на коленях, смиренно ожидая приказа. — Встань. Поспешно выполнив приказ, шиноби склонил голову. Он был выше, шире в плечах, но чувствовал себя таким маленьким перед ликом Бога. В обители Бога блеснул металл. Теучи знал этот кинжал. Изящный, расписанный чёрным, с изображением крылатого, змеевидного дракона, пожирающего саламандру. И по желобам уже стекала его кровь: Божество вырезало какой-то символ на его торсе. И от этой очищающей боли хотелось кричать. — Склонись. И он склонился. Бог никогда к нему не прикасался. Только металл. Но в этот раз было иначе: Он взял в свои руки его подбородок, нежно, как всепрощающая мать, поглаживая его. И Теучи видел в этом жесте свою полную принадлежность Богу и своё же прощение. Божество приставили клинок к его ключице. А затем вновь последовала боль, такая желанная, позволяющая внять — хотя бы немного, но понять Бога. Из сочленения акромиона и ключицы текла кровь. И тут же кинжал был склонен вниз, разрезая плоть на своём пути — Теучи прикусил язык, плотно сжал губы — и когда жёлоба вновь были наполнены, Бог медленно вытащил его, словно боясь потерять капли жидкости. Теучи понимал: его кровь — символ его раскаяния. Его Божество никогда не спешило.

***

Видя волосы своей дочери, Теучи невольно ассоциировал её с тёплым светом солнца на закате или с греющим в холодные дни огнём. Видя волосы… этого, он думал, что стоит только коснуться их — замёрзнешь. Быть может, дело было в неестественно бледной коже, испещрённой чёрным пирсингом, быть может, в холодных, пугающих своей странностью, глазах сиреневого цвета. Они напоминали ему растекающиеся, чётко очерченные волны. И это — тоже противоестественно, как и чёрный вакуум зрачка, который сулил лишь забвение. Теучи думал, что встреть его он при других обстоятельствах — смеялся бы над этой кричащей, такой детской попыткой внушить страх. Но сразу же понял, что страх он испытывал бы в любых обстоятельствах: человека рядом с ним словно бы окружала тёмная, мрачная, давящая аура. — Думаю, ты Пейн. Говорить было на удивление легко, будто бы и не было голода и бессоницы. Нынешний хозяин Дождя посмотрел на него, казалось, с брезгливостью. И не пожелал начинать диалог. — Даже плащ не снимешь? — в какой-то мере насмешливо прошелестел Теучи. Но вошедший проигнорировал его, доставая из внутреннего кармана плаща баночку со светлым содержимым, похожим на крем. Открыв и положив её на столик, он достал из-за пояса кунай, который смазал кремом. — Мы начинаем ритуал. Пойди к пленнику. Голос Пейна как нельзя лучше подходил ему: такой же неестественно монотонный, не окрашенный эмоциями. Холодный. Но когда в камеру вошла она, стало не до голоса ложного бога. Всё таки… всё это было взаправду. Всё, что казалось гендзюцу им не являлось. Все, как он думал, видения — жестокая правда. Акира, в длинной, красной хламидехламиде и оранжевыми одеждами под ней, взяв кунай в руки и подставляя к колесу стул на высоких ножках, подставила оружие к его шее, куда-то в район сонного бугорка. — Хочешь, чтобы я умер от рук своего же ребёнка? Чтож, это лучшее, на что я мог рассчитывать. Послышался выдох. И Теучи почувствовал как лезвие скользит по его коже. Но боли не последовало. — Отец, ты не умеешь сегодня. Разве тебе не говорили? Голос Акиры звучал…отстранённо. Всплеск воды. Девчока спрыгнула со стула. — Пейн-сама, простите. — она встала на колени, прижимая к губам полы плаща. — Всё должно было быть идеально. Возьми его и больше не допускай таких ошибок. Акира, встав, не поворачиваясь к Пейну, взяла баночку и снова взобралась на стул. Теучи понял… и находил всю эту ситуацию до ужаса нелепой. Ему обривали голову. Когда рыжий упомянул ритуал, шиноби думал, что этот ритуал начнётся с пыток. И ему и в голову не могло придти, что есть кто-то настолько сумасшедший в своём высокомерии, чтобы проводить пытки и казнь в практически что помпезной манере. Снова всплеск воды.

***

Посланник Божий вновь, как и полагается ему, появился из ниоткуда. И как Божьему посланнику, ему было дозволено касаться Бога. Касаться Истины. Он, подойдя к уже верующему, промолвил: — Красиво, как всегда. Пейн, позволишь ему взглянуть на себя. Божество опустило взгляд на сидящего. — Я ещё не закончил. Лезвие снова вонзили в сустав.

***

С бритой головы стекала вода. — Эта часть ритуала окончена. А теперь, молись, дитя. Акира подползная к Пейну, поцеловала полы плаща и кольцо, а затем, встав позади него, склонилась в молитвенной позе, возведя руки, будто к небесам — к Пейну. — Что с ней будет? Впервые за это время ему ответили. И ответ не был исчерпывающим. — Это не твоего ума дело. Акира поклонилась своему богу, и, достав пакетик, с непонятного цвета порошком, открыла его, высыпав содержимое себе в рот. Но было уже всё равно: ОНО уже не было его дочерью. Лишь искажённой пародией на неё. — Это порошок из эфедры односемянной. Так она сможет находится здесь дольше. Девочка завела молитву; её, до этого звонкий, девчачий голос, стал необычно глубоким, словно утробным. Где-то за стеной послышался крик.

***

Преданно смотря в глаза своему Богу, Теучи, шептал молитву, со слезами на глазах: не боли, но восхищения и искренней любви. Пейн продолжил вырезать на его торсе рисунок, полный завитков и косых линий. И каждый раз, когда кровь наполняла желоба, похожие на вены, он отходил в сторону, к мутному раствору в круглой и глубокой чаше, поднося край кинжала к ней и позволяя крови стекать туда. Обито улыбался под маской.

***

Пейн зафиксировал на его лице металлическую конструкцию, впивающуюся в щеки и губы и не позволявшую сомкнуть рот. — Уже хмуришься? Не время. Уж ты то должен знать, что человеческое тело, — Пейн улыбнулся, медленно подходя к Теучи, каждым шагом всё больше горделиво поднимая голову, — намного прочнее, чем кажется. Рыжеволосый, после окончания своего монолога, схватил двумя пальцами клык Теучи. — Длань Божья, что несёт справедливость! Боль… резкая, дерущая, от которой в голове остаётся лишь звон. — Глаза Шести путей, разделяют землю. И Теучи не мог сжать челюсти, чтобы подавить вырывающийся крик или хотя бы — превратить его в сдавленное мычание. А потому он закричал, как только почувствовал давление на челюсть. Акира тоже кричала, распевая свою молитву. — Боже, услышь же нас и дай нам искупление! Крики отца и дочери словно — единая песнь-молитва для ушей Бога Боли — Дай же нам вкусить твои милостивые дары! Из десны сочилась алая кровь. Его зуб вырвали с корнем. Так просто, голыми руками, лишь придерживая голову. Пейн не спешил продолжать, он знал, что наилучший эффект достигается тогда, когда за одним его мановением руки лишь через время, когда из разума пленного исчезнет воспоминание о прошлой боли, следует другое. — Милостивый дар Бога — Боль! — Акира продолжала, но уже тише, ведь зачем кричать, если грешник уже прекратил свою громкую песнь? Пейн, слегка откинув голову, прикрыл глаза: он слышал гудящий звук, представлял себе других пленников, слышащих, единую молитву, состояющую из боли и иступления. Он знал, что они… любопытно реагируют на неё, заходясь в страхе, панике, пытаясь найти хоть что-то, чем можно перечеркнуть четыре полосы на протекторе. И он искренне любил это, ведь понимал — это основа Его Плана, и только так — никак иначе — можно изменить погрязший в грехе мир. Теучи слегка поддергивался. — Боже, дай нам сил остаться чистыми пред взором твоим! Молитва эхом распространялась по камере, а из труб слышались не только завывания ветра, но и истеричный плач с криками и скрежетом. Пейн взял со стола склянку, наполненную мелким, белым, оттадающим в неверном свете свечей, не тухнущих от потоков воздуха, бирюзовым. — Шесть Путей очистят мир и да познаем же мы боль! Высыпав немного содержимого себе на на окровавленный палец, он резко вдавил палец в десну — и вместе с ним, порошок. Теучи снова закричал, на этот раз громче, истеричнее, будто раненный зверь. Акира подползла к Богу, не прекращая песнопения, схватила его за полы плаща, всматриваясь в лицо отца, искажённое милостью божьей. Теучи считал, что знает всё о боли — нередко получал ранения. Но эта боль… она будто разъедала, хотелось вычестить десну, да хоть вырвать себе челюсть — лишь бы не чувствовать этого. Пейн провёл по его голове рукой и мелкие ранки от не совсем удачного бритья тоже защипало. Теучи казалось, что его разъедает заживо. И даже вражеские огненные техники не шли ни в какое сравнение с этим адом. — Это каустический поташ или гидроксид калия, Акира. Запомни название, в следующий раз, его принесешь ты. — Да, Ками-сама. Пейн снял прибор с лица Теучи, а затем, взяв листок бумаги и быстро нарисовав на нём печать, поднёс её ко лбу пленника. Рисунок вспыхнул красным светом и Теучи пал в забвение.

***

Стоя перед зеркалом, бывший шиноби Кири всматривался в знаки на его груди. В центре всех были радиально исчерченные спирали. Самый большой — S-образный, с идеально ровными краями, с косой линией, соединявшей два конца. — Твоя душа будет ныне страдать в терьяка-лока. — Да, Ками-сама.

***

— Много у тебя осталось этой дряни? — Ты о чем? — Стимулятор. — Много. Хвойник также всё ещё выращивается. Обито усмехнулся. — Что, планируешь расширять свои владения? — Разумеется. Рабочего материала также ещё предостаточно.

***

В голове гудело, а, казалось, вся челюсть ныла от тупой боли. Теучи осознал, что очнулся в том же месте, в котором был и в последний раз, в той же обстановке: горящие свечи, которые словно бы и никогда и ни от чего не затухали, вязь жёсткой верёвки на руках и ногах. Воспоминания — в тумане… Он помнил лишь два горящих сиреневых глаза и скольжение лезвия куная по коже. Всего остального, как бы сильно он ни старался вспомнить, будто и не было никогда. Словно за закрытой дверью, для которой у него нет ни ключа, ни лома. Боль, неожиданно резко прошла, что хоть и принесло облегчение, но было слишком странно, а потому заставляло думать об очередной пытке. В трубах снова, так привычно, слышался лишь гул ветра да журчание воды. Это… успокаивало, давало надежду на хотя бы недолгий, но покой. Так похожий на смерть. Сейчас, его, Теучи, не существовало. Не существовало и Акиры, не существовало проклятого Учихи и обладателя по истине дьявольских глаз, что излучали лишь мертвенный холод. Именно так Теучи и представлял себе мир по ту сторону, уготованный для тех, кто жил не по совести: холодный и жутко пустой, в котором вся жизнь застывает и время словно останавливается. Какая ирония… Получается, сейчас он именно в таком месте. Лишь он и другие пленники, ведь все, кто был снаружи — лишь насмехались над ними одним фактом своей жизни и относительной свободы. Лишь фактом своего, хоть капельку сохранившегося достоинства.

***

— Ложись, Теучи. Острый кунай блеснул в руке. Бог подготавливал его к заключительной части. Он подставил кунай ко шву на штанах и, предвкушающе улыбнувшись, повёл лезвием вниз. Закончив с одной штаниной, он принялся за другую. Божество действовало медленно — этот ритуал не требовал от него спешки. Лоскуты одежды он бросил к своим ногам. Бог милостив: он принял жалкие подношения ткани. Когда с одеждой было покончено, Пейн взял в руки острую иглу, со вдетой в ушко нитью. Металл коснулся века, прорвал тонкую кожу — Теучи смиренно принимал боль, зная, что этот ритуал требует от него молчания, — вышел через другое веко. Запах иланг-иланга успокаивал, и казалось, что сердце от него билось медленнее.

***

В камеру снова вошёл Он. Тот кого называют здесь богом. На этот раз Теучи оповестила о его приходе молитва его дочери и крики страха товарищей по несчастью. И она тоже вошла вместе с ним, держась за полы плаща. Пейн сразу же приступил к своему ритуалу. Но на это раз начал он с другого: схватив кисть Теучи, он, маленьким, похожим на коготь кинжалом впился в тонкую кожу межпальцевого промежутка — шиноби плотно сжал челюсти — а затем медленно повёл им к безымянному пальцу, срезая лоскут кожи, проходя всё выше, к дистальной фаланге, придерживая не всю дрожащую от боли кисть, а пальцы и лоскут кожи, натягивая его. Теучи не выдержал: боль была слишком сильной, будто его палач точно знал, где и как нужно резать, знал, как причинять боль. Казалось, что его руку, вот такую, с оголенными нервами и сосудами, пустили в чан с расплавленным металлом и вместе с этим — ее кусали сотни слепней. Вновь, Теучи кричал, безуспешно пытаясь остановить крик, прокусывая себе язык. А Акира громко, на распев молилась и Теучи казалось, что всё это уже происходило с ним. В соседних камерах кто-то тоже завёл молитву, отчаянную, с надеждой на помилование. Рыжий остановился, удовлетворённо слушая свою любимую песнь восхваления и боли, вдыхая слишком сильный для смертных и слабый для него запах мелиссы. Сейчас от агонии, дрожала вся рука. Теучи, закусывая губу, пытался унять дрожь, однако ж тело боле ему не подчинялось. Пейн подошёл ближе. — Оставь свои бессполезные попытки. Перед болью ваша гордыня, из-за которой вы считаете, что обладаете честью и достоинстовом — не более чем шелуха. — Пейн вновь взял кинжал в руки, снова повёл им вверх по пальцу, слушая вопли и молитвы. — Вы, шиноби, ограниченные существа. Не более чем паразиты. — с этими словами он Резко очерчил линию по зоне роста ногтя, врезая лезвие в тонкую кожу. Крепко прихватив срезанный лоскут, он повел клинком вниз, по ладонной стороне пальца, стараясь делать срез как можно более аккуратным. Тонкий, цельный кусок кожи был срезан с двух сторон пальца грешника, который сейчас визжал, как животное. Из глаз Теучи текли слезы, а сам он вопил от боли, так отличавшейся от получаемой во время заданий, от вражеских техник и ударов. Теперь уже не только рука — весь ор дрожал, как лист на ветру. Извиваясь, он бился головой о спицу прочно зафиксированого колеса. Пейн вновь остановился: телодвижения шиноби мешали ему. Отложив кинжал в сторону, он создал куройбо, которое тут же подхватил. И когда пленник прекратил извиваться, лишь слегка дрожал да тяжело дышал, он вонзил тонкий прут в кисть Теучи, метя во влагалище мизинца. Затем, снова создав куройбо, но уже толще, он пробил основание влагалища. Шиноби снова кричал, бился об деревянную спицу колеса. Пейн презрительно ухмыльнулся. — Ты верно думал, что своим предательством сыщешь себе славу, среди таких как ты. Но единственная судьба, уготованая вам — смерть. Ты должен быть благодарен Мадаре за то, что тот привёл тебя ко мне, и смерть ты примешь от рук Господа. — Да пошёл ты! Пошёл нахуй! Ты и Мадара! Уроды! — Теучи истерично кричал, оскорблял тех, кто был повинен в аде, что он испытывал сейчас. Он и сам не заметил, как нестерпимая боль делала своё грязное дело. Он пытался сжать пальцы, но выходило плохо, а попытки и разогнуть приносили лишь ещё большую агонию. — Ты, конечно, можешь попробовать. Но противиться Божьей силе, судьбе… это смешно. Новое куройбо Пейн вогнал в медиальный мыщелок плечевой кости, пронзая и саму кость, и капсулу, и коллатеральную связку. — Отец и мать не были шиноби… они были медиками, и я благодарен им за знания, которыми они со мной поделились. Знаешь, Теучи… вся ваша философия, философия шиноби, она омерзительна. Ты ведь думаешь, что важно сколько то, как ты умер, а не как ты жил? Погибнуть в бою — это самая желанная смерть для тебя… так вот, с такими травмами, ты вряд ли сможешь вообще когда-либо сражаться. Всякая смерть на войне или просто в бою — это смерть, подобная смерти животного, пущенного на убой. По телу Теучи неожиданно прошёл разряд чужой чакры и мыщцы сами сократились, принося мучения. Чужая чакра проносилась по мышцам, сосудам, сухожилиям и будто расплавляла их и разрывала каналы чакры на мелкие кусочки, а в нервные волокна от неё будто впивались тысячи игл. Теучи бы кричал… но он лишь судорожно ловил раскрытым ртом воздух, всхлипывая, а из глаз снова текли слезы, но на этот раз как боли, так и всепоглащающего страха и безысходности. Чакра. Такая тёмная и мощная, давящая, как тонны воды и холодная, как эта самая вода зимой. Приносящая лишь отчаяние, словно доносящая ему прямо в мозг мысли о неотвратимости грядущего — он сам даже не знал чего. Но эта мысль… мысль о тёмном роке, нависшем над ним, над всём миром, заставляла слезы бежать из глаз и задыхаться, хотеть лишь сжаться в комок, прятаться или бежать — и понимать, что всё это бесполезно и остаётся лишь принять пугающую пустоту, за завесой которой не было ничего. Было больно, невероятно больно. Так, что хотелось сброситься с башни, перерезать себе горло, лишь бы прекратить страдания. Но кричать Теучи не мог. Он оцепенел, как мертвец.

***

За зашитыми веками был лик его Бога. Ему хотелось взглянуть в глаза, что считались даром небес в последний раз в этой жизни. Но обряд такого не допускал. А потому Теучи лишь ждал своего перерождения в новом мире, в новом обличии. Манака, терьяка… неважно. Он был готов. «Страдания вечны» Таковы были слова его Бога. Такова была истина. Теучи почувствовал прикосновение чего-то тёплого и влажного к своему лицу. Он понял — его тело омывают. Омывает Бог, во всех своих обиличиях, мягко прикасаясь тканью и руками к лицу и голове, груди и животу, нежно обводя края приженного символа-раны. Рук, ласково промокая участки, лишённые кожи и ног, обходя уже зашитые колотые раны. Однако обряд был ещё не завершён. Теучи знал этого, но с мертвецами так и полагалось. Его член взяли в руки, и в уретру, с усилием, просунули что-то твёрдое, гладкое и холодное, — снова захотелось кричать — петь молитву. Но мертвецам не полагается кричать, тем более, с уже зашитым ртом. Перевернули набок, рукой — судя по всему это было обличие Претов, — подтянули к торсу колени, раздвинули ягодицы и в чистое анальное отверстие тоже просунули что-то, аналогичное по… ощущениям. И эта была боль. Очищающая боль. Его снова перевернули, уже на спину. Прикрыли пах белой тканью. А затем Теучи почувствовал на коже лба что-то мягкое и холодное, и это что-то очень нежно касалось его испещрённой морщинами кожи. Сразу же понял — это Божество, под личиной Дэвов целует его, отправляя в последний путь. Губы холодные и мягкие… как смерть. Его Бог не был жестоким. Он давал второй шанс. Запах иланг-иланга успокаивал, и холод морга не тревожил. И всё что он видел за завесой сшитых век — манящий белый свет.

***

Теучи вновь очнулся в той же обстановке. На этот раз его голова была зафиксирована слишком прочно. Так, чтобы он не мог рассмотреть не только свои руки, но и ноги. Сейчас он не понимал этого. Не помнил, что происходило. Единственное его воспоминание — это молитвы рыжеволосой девочки и умиротворенные глаза, похожие на цветки сирени. Обладатель этих глаз приносил облегчающую боль. Говорил что-то, что казалось таким правильным. В комнате, освещаемой свечами, приятно пахло бергамотом. Но почему-то, он помнил и запах мелиссы. Все воспоминания были протравлены болью, пронизаны ею. И Теучи знал, что сначала, только сначала — он не был готов принять её. Но потом он принял её, как давнего друга, с которым пил сакэ, как любящую мать и жену. К нему явился Он снова только через… он не знал сколько. Но Он, Он точно мог дать ответ, потому что казалось — знает всё. Знает всё о его прегрешениях, из-за которых он заслужил лишь ужасающее забвение, из которого никто — кроме Него — не мог вывести. И когда Теучи принимал боль — Он говорил, что это его милостивые дары — Теучи вспоминал о своём грехе. Предательстве. Вспоминал и понимал, что заслуживает наказания. Но Он добр. Он дал ему шанс на искупление в новой жизни. В новом мире. И Теучи принял его, обратился к нему со страхом и почтением, со священным трепетом… как к Богу.

***

Его несли двое, он знал это. Так полагалось. Рядом не было ни единого из обличий Бога. Но его Бог давно вышел за пределы материи. Он везде. Теучи чувствовал его. В дожде, в водяных парах, в металле. Чувствовал его в воде, когда его тело, положенное в рыбацкую сеть, спускали в озеро Амегакуре. Аме… небеса. Бог, как и ожидалось, жил в деревне, имя котрой — сокрытая Небесами. Жил и правил на небесах. Чем глубже опускалось тело… тем больнее становилось. Нить, которой был зашит рот, лопнула. Глазные яблоки жутко болели, сосуды в них расширились, пропуская сквозь свою стенку воду, разрываясь и отдавая уже воде кровь. Кишечник, казалось, резали на части изнутри — в действительности же он сжался, будто из него вытягивали всё, что было внутри. Все внутренности будто восстали против него самого. Мечевидный отросток сломался, впился в мышцы, а рёбра трещали, распластавшись, на сколько позволяли давно не эластичные хрящи. Грудная клетка — больше похожа на птичью, с килем. Стянутая плевра лопнула, а лёгкие, такие же стянутые, сжатые, уже истекали кровью из разобранных бронхов и альвеол, и губчатой ткани самого органа. Барабанные перепонки лопнули давно, как и тонкие кости лабиринтов внутреннего уха. Из рта, носа, ушей, уретры, ануса, зашитых ран хлестала кровь. Теучи быстро и болезненно погружался во тьму.

***

— Ты быстро в этот раз. Но красиво. Обито наматывал длинные волосы на палец, оценивая контраст между красным и чёрным. — У меня много дел. На миссию отправлю Итачи. Нагато был в целом спокойным и уравновешенным, холодным, но вспыльчивым, нетерпящим возражений, когда дело касалось организации или его страны. — По какой причине? — Враг стоит с подветренной стороны. — Хорошо. Что планируешь делать с девчонкой. — Обито и вправду было интересно. Интересно, насколь сильно изменился соратник. Изменениями последних лет он откровенно наслаждался. С таким нарциссичным и жестоким Нагато было весело. По правде говоря, Учиха уже думал обращаться к нему никак иначе, кроме как Пейн — ему, истощенному, с гигантскими куройбо в спине, невероятно шло. — Пусть служит. Пейн явно был не настроен на увеселительную беседу. — Даже не поблагодаришь за подарок? -… Обито усмехнулся и, потрепав красные волосы, исчез, применив технику.

***

— Ты был прав — девченка! — Её вроде, Акирой звали. — Да, её привезли сюда из Киригакуре. Шелест бумаги — и в комнате уже стоит синеволосая женщина, сообщающая повелительно: — Молодцы. А теперь быстрее несите других. — Да, Тенши-сама!