Raining Blood

Её привели будто на приём к даймё. Большая комната, с огромным окном позади почти что трона, расписного, с изображением фиолетового глаза вверху спинки. На полу — ковровая дорожка, пурпурного цвета, с причудливыми изображениями мифических существ. Одно её особенно заинтересовало: большие глаза, похожие на тот, что был на троне, открытая пасть с обнажёнными острыми, будто специально заточенными, как делали у неё дома, зубами, из которой тянулось два щупальца; на шлеме этого существа красовался какой-то иероглиф и выше него — одинокое птичье перо. В нём было что-то жуткое и царственное одновременно. — Пойди сюда, дитя. Голос, низкий и повелительный, раздался как гром средь ясного неба. Акира слишком отвлеклась, рассматривая существ на ковре и сигилов на нём же и даже не заметила, как в помещение вошёл мужчина, уже успевший сесть на, видимо, свой «трон». Отец говорил ей не доверять незнакомцам. А потому она стояла, как вкопанная, на месте, думая, что если она захочет — ей позволят от сюда уйти. Мужчина копался в каких-то документах, не поднимая головы. — Кто Вы? — Акира задала вопрос, первым пришедшим в голову, хотя и вопросов у неё было много: она ничего не помнила. И самым главным был вопрос, об её отце. — Я не причиню вреда. Я лишь хочу поговорить с тобой. Ведь я тот, кто помог тебе. Весёлый человек в оранжевой маске говорил, что ей помог Ками. — Мне помог Ками, не Вы. Акира часто слушала рассказы матери о богах и духах. Она верила, что именно Ками помог ей. Да и кто ещё мог? Она помнила, как было плохо, как ломило всё тело после пробуждения в неизвестном месте. Наверное, на них с отцом напали, а Ками их спас. По крайней мере, это то, что подумалось сразу девчушке. Мужчина, до этого увлечённо что-то читавший, отложил бумаги и наконец голову, внимательно посмотрев на свою гостью. — Я есть Ками. Акира судорожно выдохнула, сжала маленькие кулачки: она никогда не видела таких глаз и никогда не видела таких лиц. Но страшно было только сначала. Эти глаза завораживали, а человек (человек ли?), говоривший с ней выглядел спокойно. Пальцем левой руки он указал ей на стул, стоящий рядом с его столом. И Акира, неловко перебирая полы рубахи, подошла. Неуверенно села, пытаясь вглядеться в лицо незнакомца. И оно было… странным. Белое, как известь, украшенное чёрным пирсингом, да таким, что хотелось, айкнуть от боли, при его виде: длинная полоска металла проходила чуть ниже переносици, крепясь к двум, толстым, окружённым красным кольцом, цилиндрам. Меж бровей и чуть выше — такой же цилиндр. А на нижней челюсти было по 3 таких цилиндра с каждой стороны. Бровей у него не было, зато глаза были аккуратно подведены чёрным, а длинные стрелки доходили практически до линии роста волос. Но самое главное — глаза… — Как тебя зовут? Акира сглотнула: слишком близко к ней были эти глаза, слишком внимательный и странный был взор их. — Акира. — Внемли мне, Акира. Твоя судьба сложилась так, что ты очутилась на моей земле. Я очистил тебя. Спас тебя от греха и вытащил из лап смерти. Я вижу в тебе свет, как видел грех в твоём отце. И потому я дарую тебе возможность подготовить твоего отца к очищению, участвовать в очищении. После чего, душа его займёт положенное ей место в священном круге. Акира искренне не понимала, о чем он говорит. Какой ещё грех совершил её отец? Но… это же Ками, верно? У людей не бывает таких глаз… это нормально, что она его не понимает. — Вероятно, ты сейчас не осознаешь смысл того, что я тебе говорю. Думаю, тебе стоит вопрошать, а мне — отвечать.

***

Слышимый стук дождевых капель по металлу, жуткое гудение воздуха, проходящего по трубам и журчание воды, слышимое от туда же. В Аме было слишком шумно. Раньше казалось, что он будет рад такому вот обилию звуков: в Кири было слишком тихо. Эта тишина скрывала опасность, как и вечный туман. Обилие звуков здесь же не давало сосредоточиться, давило. И от бесконечных попыток начать думать болела голова. Не сильно, но ощутимо. И это тоже мешало. Тучи всё же решился раскрыть глаза, и приглушённый свет сразу же больно резанул по ним. Живя в Кири, шиноби думал, что яркий и белый свет небесного светила, пытающийся пробиться сквозь плотную завесу тумана — неприятное зрелище. Этот свет тоже скрывал опасность, но главная опасность проклятой белизны — способность вводить непривыкших к нему или неспособных концентрироваться в странное состояние, которое сам Теучи сравнивал с пребыванием в сфере из толстого стекла, преломляющего всё образы из вне, притупляющего всё ощущения, оставляя лишь непонятное равнодушие. Но небеса Амэ были затянуты облаками, такими необычными, кое-где темно-фиолетовыми облаками, и свет Солнца, доходил до них в искажённом, сером, с оттенками пурпурного виде. Но этот стальной монстр, что когда-то принадлежал Ханзо, словно нарочно играл со всеми лучами, отражая свет и даже блик от блика, меняя оттенки. Это было… завораживающе. Вся эта незамысловатая, но такая неестественная, а потому казавшаяся странной, игра завораживала, будто обманывала все органы чувств, звала к себе. Это — не просто скрытие опасности, это — путь в пасть хитрого, изящного охотника, который, после получения желаемого, скажет лишь то, что жертва сама пришла к нему и сама попросила о смерти. Становилось не по себе, словно всё происходящее здесь — одно большое гендзюцу Учихи, словно то, что происходило позавчера, вчера и происходящее сегодня — нереально, а сам Теучи уже давно истекает кровью в своей темнице своей родной деревни, в то время как тень Ягуры продолжает над ним издеваться, просто из прихоти видеть бывшего подчинённого таким: слабым, израненным и обезумевшим, мечущимся меж реальностью и вымыслом. Теучи было всё равно, он знал, что умрёт, знал, на что способен Ягура — как оказалось, Учиха, — а потому аспекты его физической смерти особо не волновали. Но боль в коленях и следы на них — от частных «поклонов», говорили об обратном. Наверное. " Это тоже могло быть во время гендзюцу… " Шиноби Кири много раз за последние часы прокручивал подобные мысли у себя в голове, в попытках понять, где он. События прошедшего дня оказали на него слишком большое влияние. «Если они вообще были реальными… " Но… здесь, в этом непонятном мире — слишком шумно. Когда Теучи проснулся, он обнаружил, что вязи жёсткой веревки на нём более не было. Ни на руках, ни на лодыжках. Он мог спокойно передвигаться по камере, рассматривая, как вездесущий дождь окропляет вездесущий металл и глубокое озеро — как ни странно, тоже заключённое в стальную ловушку. И из-за этих пейзажей ему всё больше казалось, что он в гендзюцу: всё здесь казалось слишком неправильным, неестественным, словно самой жизни в привычном её понимании нет. Именно по этой причине он, Теучи, в этом странном сне-реальности — его хотели иссушить, забрать его жизнь и передать её голодному, так нуждающемуся в этой жизни нечто. Но одной души было мало. Потому и на жертвенный алтарь принесли и его дочь, заставив её возносить почести этому нечто, что именовалось богом. Мысли, незавершенные, не имеющие конца, логики… Лишь предположения, гипотезы или же теории? Это сводило с ума, а необычный свет и надоедливый, практически что грохот, шум — закрепляли результат, усиливали его. И тогда Теучи понял — он не знает, что ему делать с предоставленной, но такой относительной свободой. Не знает, что делать в камере, которая поначалу казалась не очень-то и большой, а сейчас — громадной ровно настолько, что он чувствовал себя слишком маленьким и несущественным. Да, несущественным. Не способным что-либо сделать не то, что для своей страны или дочери, нет, не способным даже контролировать свои мысли, не способным понять, что делать с тем, что он имеет и в конце концов — не способным даже умереть, не впадая в отчаяние. Сейчас он просто сидел, опираясь на стену, боясь поднять глаза, смотря лишь в темноту и пытаясь, усердно пытаясь игнорировать всё, что его окружало. Цеплялся за остатки мыслей, желая хоть как-то, но вернуть контроль.

***

-Очищение, дитя — воодушевленно начал Ками, — это ритуал, позволяющий смыть грех с человека, тяжкий грех. Большая часть грехов, совершаемая людьми, сравнима с детской шалостью, — мужчина, снисходительно улыбнулся, проводя рукой по девичьей щеке, — их последствия поправимы и вред от них невелик… бывает и так, что человек, снедаемый грехом, платит за него своими чувствами и мыслями. У людей это зовётся совестью… виждь, не отворачивайся, я ещё дам тебе возможность рассмотреть мою обитель. А пока виждь и внемли Богу. — Извините, Ками-сама — Ребёнок…

***

Сколько он уже здесь? Три дня? Пять? — Сколько раз темнело за окном? Я туда смотрел? Дождь всё также лил, он стал неотделимой частью рассудка Теучи, да так, что он и сам не заметил, как шум дождя стал ассоциироваться с такой необычной, но всё же — тишиной. В первые, за несколько часов или дней, что он провёл здесь — посмотрел, со страхом, но с желанием на свет. Такой же — серо-пурпурный. Со страхом, но желанием, встал, не обращая внимания на боль в затекших конечностях. И то, что он увидел снова завораживало его: такие странные, неестественные, но уже будто живые статуи драконов, быков и птиц, блики света, отражающегося от металла и облака, которые, как казалось раннее, располагались плотной, но дезорганизованной завесов, сейчас же больше походили на статуи под ними, на извивающихся драконов, хватающих по какой-то причине себя за хвост, образуя воронку. «Саламандра — огонь, перерождение… но саламандру, пожрал дракон — вода.» Вода, образующая неведомые человеку формы, за изменениями которых хотелось — чувствовалась острая необходимость, наблюдать, как и за игрой света за окном. И Теучи наблюдал, опустошенный, разбитый. В голове, хоть и редко, но проносились воспоминания, вернее, он пытался вспомнить, что происходило раннее. Он спал? Его кто-то будил? Кто-то с приятным, таким родным и таким далёким, детским голосом? Это ведь была Акира? Только она у него осталась. И почему-то хотелось, что бы он также наблюдала, вместе с ним, за тем, что происходит вокруг. Но её не было рядом, по крайней мере сейчас.

***

— Папа, почему ты спишь? Сейчас нельзя спать. Просыпайся. Вода. Снова. Такая холодная. Звук металла, бьющегося о бетон. Снова? — Акира? Теучи неверил в реальность её — дочери. Но она была рядом, такая реальная, живая… он встал и, быстро приблизившись к ней — наследию покойной возлюбленной, своей надежде, обнял. Крепко, стараясь согреть её, непонятно от чего, ведь это он сейчас промозг от холодной воды, окатившей его. — Папа, почему ты плачешь? Но Теучи не дал ответа, лишь ещё больше разрыдавшись, чувствуя тепло — реальность, дочери и слыша её голос. — Папа, Ками-сама сказал, что не любит, когда не слушают, что он говорит и не отвечают на его вопросы. — Но как мы можем отвечать, доченька? Мы всего лишь люди, мы можем только внимать знаком, что посылают нам, но отвечать — никогда. Акира положила руку на мокрые волосы отца, медленно погладила, словно это она сейчас любящий родитель, успокаивающий капризное, плачущее дитя. — Акира, где ты была? Девочка начала быстрее гладить голову отца, сильнее нажимая. — Папа, Ками-сама сказал мне, что ты мало знаешь о нём. — Мало кто знает о нём что-то. На то он и Ками. Теучи говорил с трудом, сквозь слезы, дрожащим голосом, сильнее прижимаясь к дочери, ощущая её тёплую руку на своей голове. — Папа, Ками-сама сказал мне, что ты действительно мало о нём знаешь. Теучи поднял голову, попытался понять, что не так, всматриваясь в лицо дочери. Но она была такой же, как и раньше. — Доченька, что он сделал с тобой? — Со мной ничего не произошло, отец. Я лишь увидела истину, почувствовала её. Тебе это неведомо. Ками-сама наградил меня. Теучи схватил дочь за плечи, неверяще смотря на неё, а та всё также продолжала гладить его по взомкшим волосам. И только сейчас он увидел это отстраненное выражение лица, только сейчас понял, какими механическими были движения её руки. — Что это? Что ты сделал с моей девочкой?! — Теучи подскочил, крича в никуда, — Верни мне её! Как ты посмел тронуть ребёнка, мразь?! — Папа, Ками-сама не любит, когда кричат. Теучи перевёл взгляд на то, что он считал своей дочерью. Снова схватил это за плечи, встряхнул, вссмотрелся в глаза, лицо. Злобно-отчаяно ухмыльнулся. — А ты хорошо постарался, идеальная копия! Думал, что я не пойму, что это гендзюцу? Думал, одурачишь меня, отродье?! Внезапно, надежда, что пришла к нему с появлением дочери, иссякла, как и силы, явившееся вместе с надеждой. Он медленно, но уверенно, по крайней мере, ему хотелось, чтобы так это выглядело, подошёл к стене, возле которой провёл… много времени. Лёг, отворачиваясь от такой грязной, пошлой, но такой болезненной игры одного разума с другим, надеясь на сон. И сон наступил скоро.

***

— Папа, почему ты спишь? Сейчас нельзя спать. Просыпайся. Неглубокий сон сразу же прервался, стоило только услышать этот голос. В который раз? Но Теучи не обернулся. За такое время он уже и привык, что его будит не его дочь, а её жалкое подобие: идеальная копия — внешне, жалкая — внутренним наполнением. — Знаменитый Шаринган способен только на такие жалкие подделки? — Папа, почему ты говоришь о подделках? О каких? — Ты знаешь о каких. У Теучи уже не было сил. После первых таких сеансов внезапного пробуждения он чувствовал странный подъем их, но сейчас было пусто в голове. Желания кричать и бесноваться в камере, как в первые разы, уже не было. Это бессмысленно. — Папа, а почему ты говоришь о шарингане? Ты разве не видел глаза Ками? Шиноби развернулся, равнодушно посмотрел на «дочь». — Ну и какие эти глаза? — сейчас в нём действительно играл интерес. Всё же, если ему так настойчиво предлагали эту игру, то он просто не имел права отказаться. — Ты совсем ничего не знаешь о Боге, отец… не сравнивай дар небес и шаринган… не сравнивай со смертными, не способными видеть. Недостойный… Теучи пытался вслушаться в бормотание дочери, но до него доходило лишь повторяющееся «божий глаз» и «дар небес». — Красивые. Ты скоро увидишь, отец. Папа, а Ками-сама сделал мне подарок. Я покажу его тебе. Дверь неожиданно отворилась, и в камеру ввалили связанного по рукам и ногам человека. — Эй, кто это? Что ты собрался делать с ним? — Папа, я же обещала тебе показать подарок? Ками-сама наградил меня своей кровью и священным металлом. Вот, смотри. Акира подняла широкий рукав, и Текст увидел чёрный, как уголь, металлический стержень, что был вогнан в предплечье, по ходу лучевой кости. Стержень окружало красное кольцо. Сердце забилось быстрее, а дышать стало труднее. Мелкие мошки расползлись перед глазами. Теучи почувствовал тоже, что чувствовал тогда, на площади. И его, как недавно до этого водой, окатило осознанием: его дочь контролировали, пользуясь её телом всё это время, как марионеткой, существом не из плоти и крови, а из дерева и металла. Чувство непомерной вины легло тяжким грузом на итак измученную душу, и от этого хотелось рыдать, кричать и проклинать тех, кто сделал это с ней, а лучше — убить. Но шок осознания вогнал в ступор, не давая произнести и слова, ослепил. Теучи не заметил, как из места рядом с кольцом, вышел ещё один чёрный стержень, со скошенным, острым концом. Связанный только вскрикнул — стержень был вогнан в глазницу, по самое своё основание, пробивая мозг и выходя с противоположной стороны головы. Только сейчас Теучи понял, что он в аду. — Папа, Ками-сама не любит предателей. Это было последнее, что он услышал, перед тем, как отключиться: давление чужой чакры и всё произошедшее… это было… слишком.

***

Теучи очнулся в луже собственной рвоты, резкий запах которой должны быть уже пропитал одежду. В голове всплыли воспоминания того, что казалось, происходило здесь вечность назад. Он вскочил, пытаясь игнорировать слабость в теле и внезапно накатившую сонливость. Ни трупа, ни крови. Ничего. Только его рвота. И сухая одежда, за исключением тех мест, на которых была рвота. Та же, что и раннее, одежда. В происходящее верилось с трудом. И от этой чертовщины, от сменяющих друг друга реальностей, мыслей, событий, голова шла кругом. Хотелось реветь, кричать. Край запачканной одежды отбросил блик. Теучи, пытаясь сдержать всхлипы, подошёл к окну. Было нереально красиво. Нет… он не хотел ни реветь, ни кричать. Он хотел умереть, вот так вот, видя серо-пурпурный свет, причудливые облака, слыша мерное постукивание дождя и вой в трубах. Не думая о своих поступках и том, к чему они привели. Не думая о том, что ждёт завтра и послезавтра. Хотел умереть так вместе с Акирой и был готов просить об оказании ему такой милости всех существующих богов.

***

— Суть Очищения — дарование грешнику самомого сладкого и горького плода — боли всех шести миров. Ему должно вкусить его из рук моих. После этого душа грешного занимает заслуженное место в Круге Сансары, что контролируется Гедо. Одежды, как и любое наследие провинившегося полагается сжигать, тело же — доставить в башню, на нижний уровень; и нести его плоть должно двум людям, благословленных на то тем, кто стоит на Пути Нараков. — А Дэвы? — Дэвы очищают. Они живут более всех и знают более всех… за исключением Гедо, а потому дэвалока испытывает страдания и остальных. — А почему не хоронят в земле? — Земля не принимает отравленную грехом плоть.

***

Кожа жутко зудела, бёдро горело адским огнём, по крайней мере, рядом с тазом. Теучи снял с себя штаны и приспустил нижнее бельё. Как и ожидалось, кожа на верхней части бедра покраснела. Он долго лежал на боку. Сколько он не ел? Сколько уже справлял нужду в ведро? Время здесь то проходило необычно быстро, то тянулось донельзя долго. Теучи казалось, что выйди он из камеры — ничего не изменится. Словно сама Амегакуре, её вечный дождь, завывания ветра и облака, собирающиеся в спираль нарушали, интегрируясь, человеческое восприятие пространства-времени. Нет… дезорганизовалось само пространство, само время. Окружающие со всех сторон горы надёжно скрывали от глаз, от разума застрявших здесь всё, что было за пределами, всё что хоть как-то отличалось от бликов на стали, вечного дождя и опасных спиралей сиреневых облаков настоящей, неподвластной чужой здесь огненной саламандре, Аме, которая, казалось, недавно освободилась от давления миллиардов тонн воды по воле древних духов, желающих согреть себя жизнью, испивая кровь и высасывая жизнь из всего, что попадётся под острые стальные клыки. Облака…

***

Стоило Теучи только прикрыть глаза, как его тут же словно вновь окатило водой. Ледяной водой. Но её не было. Как и той, кто могла это сделать. Если это вообще было реальностью. Шаринган… злобный глаз, отдающий всеми цветами крови. Был только казавшийся сейчас жутким, как в первый раз, вой в трубах. Сердце бешено стучало в груди, а перед глазами побелело, стоило ему только встать. Жуткая слабость, сухость во рту и невозможная головная боль. Хотелось вновь лечь, но он лишь сел, держась за голову. Вой был необычно громким, заглушал даже громкие постукивания капель дождя по металлу; наверное, там, на свободе, шёл ливень. На свободе… вряд ли это можно было назвать свободой. Страну Дождя со всех сторон окружали горы, а сама она располагалась по уровню ниже других стран. В результате этого собирающиеся здесь облака подолгу не уносило, а пролитой воды хватило, чтобы образовать глубокое озеро, что, испаряясь, завершало цикл. Цикл плача в стране плача. Да и ветер, не находивший себе выхода, гонял облака туда-сюда по Стране. И эти жуткие завывания по этой же причине. Всё против свободы и даже сама природа была не в силах противостоять этому року. Так о какой свободе он думал? О своей? Она не светила потомкам тех, кто здесь родился, что уж говорить о тех, кого силой приволокли сюда, привели на верную смерть, с расчётом на долгие муки пленников. Гул усилился, казалось, многократно. Но на этот раз Теучи вслушался, хотя, наверное, ему дали вслушаться. В этом гуле было что-то мелодичное, медленно-томное, что обманчивой нежностью ласкало слух, не скрывая опасности, маня к себе, давая почувствовать предвкушение такой желанной сейчас смерти, затягивая всё больше и больше в её объятия. Будто ветер был здесь менестрелем, нарочно растягивающим существующие гласные необычной трелью, сопровождая путника в его последний — знамо что смертельный, — путь. А стихающие слоги, с нечёткой «р» и шипящие, как змей — панихида. Наверное, в Амегакуре, пережившей столько войн, это и было панихидой по всем павшим. Несчётное количество мертвецов, что не захоронены, не отпеты, только вот так вот — ветром да дождём. Его вряд ли похоронят. Быть может, отдадут зверью. Послышалось щелкание ключа в замочной скважине, после чего дверь отворили. В камеру вошёл Учиха. — Теучи-сан, пора бы тебя омыть. — сказал он мерзким, уже надоевшим голосом. Обращался к нему как к идиоту. Но сил у пленника на возмущения уже и не было. — Наконец-то решил меня убить? — Убить? Что вы, Теучи-сан. — казалось, что будь у маски губы — они бы расстянулись в улыбке, — Пейн-сама не любит, когда от людей разит. Теучи всё-таки окатили водой сегодня. Тёплой, правда, кажется, с какими-то пахучими добавками. Но ему было уже всё равно. В любом случае, это всё было не более чем очередное издевательство. Но новость о том, что умереть предначертано не сегодня больно скребла на душе, от чего слезы скопились в глазах, дорожками побежали по щекам. — Кстати, Теучи, тебе понравился концерт? — спокойно, уже без той издёвки. Шиноби сейчас мало волновало всё, что говорил Учиха, который расставлял по комнате палочки-благовония.Если они только не касались его с дочерью смерти. — Ну, Теучи, я старался. Думал, ты расслышишь пение. Пленник тупо уставился на него. — Теучи-сан, Пейн-сан очень хитроумный. Разве ты не видишь здесь трубы. Смотри, по одним, течёт вода, а другие, намного меньше в диаметре, под потолком, соеденены с другими камерами… понимаешь? До Теучи дошло. Быть может, узнав это сначала, он бы был шокирован такой изощрённой жесткостью, но сейчас… в конце концов, эти люди обрелили свободу. Или близки к ней. — Ну, скажи хоть что-нибудь, Теучи-сан. — Ты…и твой Пейн… вы просто два урода. Учиха рассмеялся. — Он будет не рад это слышать. Хотя, он и так знает всё, что здесь происходит. И слышит. Бог ведь должен быть вездесущим. — Бог? Он точно не бог. — Скоро станет им для тебя… как стал для твоей дочери. — Что?! — Ты же всё видел, Теучи-сан… не отрицай реальность. А теперь, тебе стоит отдохнуть. Три томоэ заплясалм перед глазами в мерном танце, усыпляя.

***

Обито нравилось здесь. Нравилось говорить с Нагато, возомнившем себя богом. Обито считал, что Нагато это шло. Что в обличие Пейна, что в его собственном, истощенном и слабом теле — и впрямь с небес сошёл. Обито нравился такой Нагато. Нравилась его сила, нравилась его порой высокопарная, маниакальная речь. Нравилась эта церемониальная манера, в которой его союзник мучал и убивал. Ещё больше нравилось вместе строить планы: один продолжал мысли другого, улыбаясь этому, такому странному в их убогом мире, взаимопониманию. И более нравился лишь недоверчивый, полный отвращения взгляд Конан, ставшей здесь ангелом с позволения Нагато, когда он касался красных-рыжих прядей, снимая со здоровой руки перчатку. Нравилось, что то, что когда-то было Яхико — наивным, глупым, но амбициозным мальчишкой, теперь совсем на него не похоже. Худощавое лицо теперь походило на лицо Нагато.

***

Теучи не сразу осознал, в каком он положении. Однако боль в передавленных конечностях стала ему ответом на всё вопросы. Он был привязан к колесу. Фимиамы пахли иначе, а ливень сменился обычным… привычным, наверное, дождём. Рядом — небольшой столик, со свечами, огонь которых — переходящие друг в друга голубоватый и зелёный цвета. Дверь отворилась. На этот раз — не Учиха.