詹姆波特的五次死亡 / Пять смертей Джеймса Поттера

Девять лет Мама не плакала. Когда Джеймс резко открыл глаза, откашливая мутную морскую воду, первым, что он увидел, было лицо матери. Настолько мертвенно-бледное, что веснушки, появившиеся благодаря яркому солнцу южной Франции, теперь выделялись на её щеках, как свежая плесень. Но в карих глазах Юфимии не было и намёка на слезы. До мальчика донеслись несколько тихих ругательств и возгласов облегчения каких-то незнакомцев — в будущем эти звуки станут его неизменными спутниками. Однако миссис Поттер ничего не сказала; её губы были сжаты в тонкую линию. Именно тогда Джеймс впервые осознал, что она — не просто его мать, но независимая личность, отдельный человек. Человек, преодолевший множество трудностей, но продолжавший двигаться вперёд. Ему стоило прислушаться к предупреждениям матери, стоявшей на берегу, и не уплывать так далеко, за кораллы, в сторону быстрого и непредсказуемого течения, которое каждый год уносило множество жизней. Но разве можно совладать с глупым любопытством девятилетнего ребёнка? Если бы Джеймс обернулся и увидел выражение её лица, то, возможно, ничего бы не произошло. Но он, конечно же, этого не сделал. Он пересёк магловскую заградительную ленту и поплыл в сторону прозрачного моря. Спустя четверть часа его окружала только коричнево-чёрная мутная вода; отражавшийся в ней солнечный свет выглядел по-настоящему зловещим. Поттер сделал кувырок и раскрыл рот, чтобы закричать, однако ничего не услышал. Боже, здесь было ещё холоднее, чем он себе представлял. И невероятно темно. Позже другие стали считать его своего рода героем. «Он мёртв», — сказал тогда Флимонт, вытащив из воды Джеймса, не дышавшего уже целых две минуты. Он отчитал сына и потребовал остаток лета следовать указам матери и держаться подальше от моря. Подальше от добрых женщин, которые угощали Поттера булочками, и от ребят постарше, которые, перегнувшись через перила, умоляли его ускользнуть из дома и поиграть с ними где-нибудь неподалёку. И вместо всего этого теперь он был вынужден целую вечность сидеть во дворе и смотреть на пустые качели. Однако разочарование от запрета не продлилось долго, потому что всё, что не давало Джеймсу покоя, — лицо матери. Она больше не касалась темы трагедии. Тогда мальчик впервые почувствовал себя взрослым: он стал замечать в её глазах боль, на лице — морщины, а в голосе — дрожь. И когда она молилась Мерлину, Поттер вдруг понял, что седых волос у неё больше, чем у любой другой леди. В тот вечер он молился гораздо дольше обычного.

***

Пятнадцать лет Джеймс проснулся, жадно хватая воздух. Пытаясь на ощупь найти свои очки, он обнаружил, что кто-то, склонив голову, наблюдает за ним. Поттеру пришлось потратить добрую четверть часа на то, чтобы понять: перед ним — Сириус Блэк. Волосы друга были спутаны в грязи и крови, а одежда — разодрана. — Где я? — осипшим голосом спросил Джеймс, чувствуя такую жуткую боль во всём теле, будто по нему прошлись десять гиппогрифов. — В Запретном лесу, — ответил Сириус. — Ты чуть не умер. — Не впервой, — попытался выдавить улыбку Поттер. — Ты помнишь, что произошло? Спустя некоторое время Джеймс кивнул. Он вскочил с кресла в общей гостиной и побежал; его окружала абсолютная темнота. Какое-то лезвие несколько раз оцарапало его живот. — Мерлин, пожалуйста… О боги… Великий храбрый гриффиндор… Он должен поторопиться, поспешить, пока ничего не произошло. Почему он только не взял свою метлу! Ветви деревьев хлестали по щекам, а бёдра ударялись об обрывистые скалы, но Джеймс не ощущал этого. Его страх походил на горячее зелье, а разворачивавшиеся в голове картины катастрофы — на постоянно поднимающиеся в котле пузыри. Ему казалось, он видел, как у ног Ремуса, стоящего около Визжащей хижины, лежит чьё-то разорванное тело. Видел, как волк высоко подпрыгнул и вновь упал, корчась в агонии. Видел зелёную вспышку Убивающего заклинания. Как кто-то упал с высоты. Отсечённую конечность, бледнеющую в лунном свете. Перед глазами Джеймса, преследуя его, словно привидения, разворачивались всевозможные кошмары, связанные с Визжащей хижиной. Как он мчался по лесу; как круглая луна, будто призрак, подсматривала на горизонте за его бескровным лицом; как жужжание насекомых и шум ветра складывались в монотонную мелодию. Поздно. Поздно. Поздно. Он мёртв. Он мёртв. — Я… я не… — с трудом сказал Поттер и, схватившись за одежду Сириуса, выпрямился. Джеймс не смог произнести имя Бродяги, не смог связать слова в предложения. Единственное, что он смог, — заметить кровь на чёрных волосах Блэка. Тогда Поттер едва не возненавидел друга. — Ремус в порядке. Всё хорошо. Снейп уже ушёл, это твоя кровь. Твоя и моя. Всё хорошо. Ремус в порядке, — слегка неразборчиво повторял Сириус. Джеймс сразу же понял, что плакал и, возможно, до сих пор плачет. Он не мог пошевелиться, а его рука по-прежнему не отпускала одежду Блэка. Джеймса охватил такой сильный стыд, будто это была лихорадка.

***

Семнадцать лет В Эванс было что-то, что вызывало у Джеймса трепет. Её отличало то бесстрашие, которого немного не хватало ему самому. А ещё Лили всегда выглядела безразличной, даже если на неё кто-то смотрел, поэтому Поттер мог пристально наблюдать за её безразличием. Когда на одном из занятий по Зельеварению на пятом курсе он разглядывал её профиль, то заметил, что всё вдруг затянуло туманом. Джеймс спокойно дождался, пока белая дымка рассеется и вновь покажется лицо Лили. Лицо, которое мечтал изобразить каждый художник. Лицо, которому хотел посвятить стихотворение каждый поэт. Лицо, которым бы были заняты все мысли ирландских уличных музыкантов — они бы писали о нём песни, а те бы потом облетали таверны Англии. Скульпторы бы прятали слёзы, выгравировывая линию её губ. Джеймс начал предпринимать бесконечные попытки — иногда неуклюжие, иногда грубые — влюбить Лили в себя. Поттер никогда не задумывался, действительно ли ему нужна эта любовь, но радость от этого чувства охватывала его до дрожи в теле — даже когда он, казалось, терпел неудачу. О том, что он испытает такую любовь, как с Лили, Джеймс и вовсе не смел мечтать. Поэтому во время их первого поцелуя Поттеру показалось, что часть него умерла. Когда сердце так отчаянно и безнадёжно любит кого-то, это чувство выжигает внутри всё живое. Но только для того, чтобы после снова наполнить израненную душу трепетной и взаимной любовью. Джеймс не знал, что это будет смертью и для Лили. Каждый раз, когда Эванс смотрела в пучину его карих глаз, она вспоминала о своём любимом магловском писателе Кафке и его романе «Замок». Её мир сжимался, фокусируясь лишь на Джеймсе, — в тот момент их любовь была единственно важной вещью. Они обнимались, прячась от окружающих и самой Вселенной в объятиях друг друга. Им не хотелось никого видеть, и не хотелось, чтобы кто-то видел их.

***

Девятнадцать лет Голод, жажда, дождь, боль, кровь и смерть. Это война. Некоторые члены Ордена стали необщительными и потеряли всякий блеск в глазах. Но не Джеймс. Каждый вечер он целовал свою девушку и друзей, а после, оставшись в одиночестве, опускался на колени на ковёр и молился — совсем как в детстве. А когда просыпался, то пел песни и шутил. Рождался, чтобы умереть. Он насмехался над Пожирателями смерти. Проклинал их. Услышь порядочные волшебники хоть что-то из тех ругательств, что произносил Поттер, ему бы точно вымыли рот с мылом. Но так Джеймс справлялся с происходящим. Выживание казалось ему игрой — величайшей и искуснейшей, но всё же игрой. И он собирался продолжать играть в жизнь с чувством благодарности, зная, что она может оборваться в любой момент. …Битва была в самом разгаре: кто-то кричал в темноте, столбом поднималась пыль, и Джеймс никак не мог сориентироваться. Когда красное свечение разрезало тьму, он заметил, что, падая на землю, не испытывает ничего, кроме спокойствия. «Я ещё не сделал Лили предложение». Это стало последней мыслью Поттера, прежде чем он потерял сознание и провалился в темноту. Очнувшись, Джеймс увидел, как выглядывает из-за стены Аластор. Тот, сидя на корточках, быстро накладывал заклинание на кого-то мельтешащего по комнате. Хоть Грюм и был уже достаточно стар, все знали его как полного сил волшебника с агрессивным блеском в глазах. Когда Поттер закашлялся, то Аластор бросил на него быстрый взгляд. — Что случилось? — спросил Джеймс, совсем ничего не помня. — А, малец, так ты не умер. А выглядел, будто вот-вот умрёшь. Палочка у тебя? Со лба Поттера стекала липкая кровь; он практически не мог дышать. Стоило парню выпрямиться, как его вдруг охватило чувство, словно все рёбра раздробили в крошку. Джеймс скривился от невыносимой боли. — Да, сэр. — В таком случае тащись сюда и сопротивляйся. Он поднялся и подчинился словам Грюма.

***

Двадцать один год Когда тот бледнолицый змей появился на пороге их дома, Джеймс впервые в жизни понял, что жизнь, похоже, любит чёрный юмор. Потому что… Потому что мантия Волдеморта создавала причудливый контраст со светло-голубыми шторами, выбранными Лили. Его лысина совершенно не сочеталась с тем персидским ковром, который им подарил Ремус. А из-за отблеска серебряной посуды, привезённой Сириусом, лицо Реддла казалось ещё более серым, чем было на самом деле. Возможно, ваза, которую подарили им Дурсли, подчеркнула бы его красные глаза, но, к сожалению, Гарри разбил её ещё три месяца назад. Одним словом, не мог тёмный волшебник, которого боялся весь волшебный мир, появиться в такой квартире — с тёплым камином и розами, вышитыми на подушках. «Ему действительно не стоило здесь появляться». Как только эта мысль промелькнула в голове Джеймса, он сразу почувствовал, как щупальца смерти мягко обхватывают его тело. Это ощущение не имело никакого отношения ни к тому, что Поттер оказался безоружен перед Тёмным Лордом, ни к Убивающему заклинанию, которое вот-вот должно было выстрелить ему в лоб, куда-то между бровей. Поттер погиб от меча, вонзившегося в его сердце ещё десять лет назад. От меча, на рукоятке которого было выгравировано: «Преданность и дружба». От рук, с которыми никогда не расставался после первой встречи. От пергамента, на котором было написано: «Сохатый, Бродяга, Лунатик и Хвост». От их бесчисленных ночных прогулок по замку под мантией-невидимкой и наказаний после того, как они попадались. От веселья, ссор, слёз и объятий под красно-золотыми цветами Гриффиндора. Он умер одной летней ночью месяц назад, когда шёпотом поделился с мальчишкой с волосами мышиного цвета самыми глубокими опасениями и страхами. Он умер из-за своего близкого друга, Питера Петтигрю. «Наконец-то», — подумал Джеймс, ведь он был хорошо знаком со смертью и уже сталкивался с ней. Она была его давней подругой, самой преданной спутницей. Но Поттер никогда не думал, что умрёт в одиночестве. Он всегда мог вернуться, не так ли? Каждый раз, когда он открывал глаза, то видел разные лица, разве нет? Сейчас же всё произошло слишком стремительно и унизительно. Джеймс был безоружен и не мог дать отпор. По крайней мере, он твёрдо стоял на ногах — хотя и в пушистых заячьих тапочках. Аластор как-то раз сказал ему: «Малец, в момент смерти обязательно нужно быть в обуви». Поэтому Поттер всегда старался следовать этому совету. Он думал о самых дорогих для него людях — Лили и Гарри, находившихся наверху. Думал о Сириусе и знал, что тот вернётся, чтобы найти своего Сохатого, но отчаянно хотел, чтобы друг не делал этого. Думал о серых глазах Блэка, из которых практически исчезла радость. Думал о Ремусе и о тех ночах в полнолуние, которые Люпин собирался провести в одиночестве. Думал о погибших братьях Пруэттах, о Дирборне и о Фенвике. Снова думал о Питере — если бы тот умер, Джеймс, возможно, даже бы горевал. Думал о родителях, Англии и будущем. О мире, свободе и праве на ошибку. Сердце Поттера было разбито, и поэтому перед его глазами промелькнула не вся жизнь, а лишь её отдельные фрагменты. Он надеялся, что Сириус сможет найти Ремуса. А ведь был ещё и ребёнок, нуждавшийся в защите. Ребёнок. Мысли об этом были невыносимы. Его ребёнок. Гарри. Джеймс знал, что сделает. В отличие от Гарри и Лили, он был хорошо знаком со смертью и уже сталкивался с ней. Когда зелёная вспышка наконец настигла Джеймса, он практически ничего не почувствовал — лишь поднял лицо и сомкнул глаза.