Зов пустоты

Чонгук смотрит в окно, видит белую улицу и недовольно морщится, почти скалится. Он не имеет ничего против снега, весенней слякоти, унылого осеннего пейзажа или невыносимой летней жары, но только когда ему не надо выходить из дома, а сегодня, прямо сейчас, выйти надо. — Или потерпеть ещё, я ведь могу… — рассуждает Чон вслух. Привычка разговаривать с собой появилась, классе в седьмом. Пока знакомые избавлялись от воображаемых друзей и заводили реальных, Чон нашёл того единственного, кто всегда его понимает и поддерживает — себя. Правда, на людях приходилось вести диалог про себя, но Чонгук привык. — Просто из-за какого-то мороза? Тоже мне причина, — говорит он громче, но голос едва не даёт петуха, и он, прочистив горло, пробует мыслить трезво. Насколько это вообще возможно для человека, страдающего от ломки. Можно было бы сказать, что небольшие гладкие таблетки испортили его жизнь и пытаются добраться до его спокойствия даже сейчас — гонят на улицу, чтобы закупиться новой партией, — но всё не так. Они научили Чонгука любить жизнь, которую он когда-то не ценил, они показали, что даже скучное существование без приключений может быть приятным. Таблетки просто правильно расставляют акценты — скрывают уродливое и подчёркивают прекрасное. И за это им можно простить что угодно. Наверное. Чонгук прощает очень многое. И речь совсем не о такой мелочи, как прогулка в минус девять. Чонгук знает, что надеть, чтобы не замёрзнуть. Раньше у него было плохо с определением подходящей одежды для разной температуры, а потом выработались привычки. Как-то так совпало, что они, как и многие другие полезные вещи, появились вместе с таблетками, но это случайность. Наркотики — зло. Если бы у Чона были дети, он бы прочитал им лекцию о треморе, бессоннице, вспышках агрессии, потливости и проблемах с аппетитом — побочных эффектах несерьёзных наркотиков, — или о судорогах, припадках и даже смерти, но у него нет детей и вряд ли они когда-нибудь появятся. Как минимум потому, что любому знакомству Чон предпочитает вечер в компании своего единственного друга и наркотиков. А ещё, потому что Чонгук не хочет прививать кому-то свои ценности. Неважно, хорошие они или дурные. Просто Чон эгоист и считает, что они только его. Вся жизнь — только его, она должна (и будет) принадлежать только ему. Он и так слишком долго жил не для себя. Чон выскальзывает из подъезда и с тревогой оглядывается по сторонам. Он не любит людей, но может притвориться дружелюбным, чтобы ни с кем не ссориться и не вызывать вредного для его нелюдимости любопытства. Играть у него получается неплохо, но сейчас он слишком зол на что-то необъяснимое, внутреннее. Он пытается найти причину, но не выходит. Видимо, это побочное — чувство тревоги. Так, кажется, писали в интернете. Он читал полтора года назад, когда только подсел на таблетки и не понимал, что происходит с его организмом. В отношении других Чонгук не оправдывает наркотики. Если бы он был полицейским (ес-ли-бы), делам о зависимостях он отдавал бы больше всего сил. Не из-за себя — сам он, конечно, был бы чист, ведь служение закону такая ответственная работа, — а из-за матери. Алкоголь не наркотики, но что-то близкое. Такое же пагубное, неотвратимое, но вместе со всеми ужасами приятное. И это странно и неправильно: почему то, что приносит удовольствие, пускай даже секундное, порицается обществом? Конечно, Чонгук понимает почему, но ситуация кажется дикой. Наверное, потому что он сам в ней оказался и ему нужно как-то себя оправдать. Чонгук верит, что это не зависимость, а так, для настроения. Действительно верит. Наркотический дурман помогает ему видеть чётче. Цифры начинают говорить на языке, который понятен ему, только когда он под кайфом — не упорот в дрова так, чтобы не понимать, где он, когда он и что он вообще, а так, смотрит на бесконечность издалека, но не подходит слишком близко. Однажды он подошёл, и ему не понравилось. Несмотря на вредную привычку, Чонгуку жалко своё время, а глубокий приход забирает его слишком много. У Чонгука нет машины, а если бы была, он, во-первых, добрался бы до нужного места в комфорте, а во-вторых, мог бы использовать свои знания, впитанные для алиби, на живом примере. А ещё он бы забавлял Чимина, который и дал ему все эти знания. И как после этого называть пристрастие к волшебным таблеткам пагубным? Они даровали не только покой, но и собеседника, ради которого пересилить свою лень определённо стоит. — Точно, я иду ради Чимина, — бормочет вслух Чонгук, не боясь того, как жалко это звучит. Для него не жалко — поэтому и не страшно. Что есть дружба? Иногда Чон задаётся этим вопросом. Из-за Чимина, да, но его другом как-то назвать не получается. Наверное, из-за места, в котором они познакомились, из-за самого факта знакомства: Чонгук впервые пришёл в мастерскую по ремонту автомобилей и увидел там живых людей, а не просто барыг, нашедших относительно безопасное место для распространения. Чимин сразу бросился в глаза. «Бросился в глаза». Чонгука всегда раздражали такие фразы, которые звучат двояко, но сейчас речь не о них, а о Пак Чимине. Он отличался от тех, кого Чон ожидал увидеть. Там были не только дядечки в джинсовых комбинезонах, но и Чимин в чёрных спортивных штанах и светлой рубашке без цвета. Бывают такие — ни рыба ни мясо. А ещё он не дядечка, а ровесник Чона. Только Пак выбрал техникум и стабильную работу («если у тебя есть голова на плечах и руки растут не совсем из задницы»), а Чонгук — осточертевшее высшее образование и работу не по специальности. Просто чтобы снимать квартиру и содержать себя. Рассчитывать-то не на кого. — Но ещё полгода… — утешал себя Чонгук, стараясь не думать о том, что нет ничего более постоянного, чем временное. С каждым месяцем срок утешения становится чуть меньше, и это радует, вдохновляет. Сейчас было «полгода, и я уйду с чёртовой должности секритутки и стану искать программистскую работу». Правильнее было бы набираться опыта уже сейчас (серьёзного, а не того баловства, которым он занимался дома, изучая разные языки и пытаясь написать на них простенькую программку), но, когда он поступил, работа в Фогасе у него уже была, за неё хорошо платили, а ещё Чонгука ценили, хвалили и даже в какой-то степени обожали. Несмотря на нелюдимость, среди представительниц женского пола он пользовался популярностью. Ещё бы: кто может быть прекраснее мужчины, который не перебивает? Главное — уметь кивать в нужные моменты, и Чонгук умел. — Вот бы они были где-нибудь поближе… — вздыхает Чон, вспоминая, что за время его путешествий по сеульским точкам он видел разные места и способы подачи. Запомнилась палатка с хот-догами рядом с Хондэ. Ты просишь обычную сосиску в булке (с кетчупом и горчицей — всё как положено), но непременно упоминаешь, что Тони очень рекомендовал это место. Чёрт знает, что за Тони, но это имя добавляет к заказу лишнюю купюру в десять тысяч вон и сбоку от хот-дога — салфетку с непрозрачным маленьким пакетиком. Но те таблетки Чонгуку не понравились. Может, на фоне этих? Или потому что ему не нравится синий, а те, палаточные, были синими. Чон не знает их название, поэтому для себя обозначает их цветом. Были синие, белые, жёлтые и кремовые. Чонгук остановился на последних. С ними приятнее всего: не страшные побочки и приятные последствия. Правда, приятного в слове «последствия» как-то мало, но это детали. За полтора года Чонгук изучил маршрут до мастерской от и до. Он знает, где в дождь появляются лужи (внимание к сомнительным деталям часто сводит его с ума, но иногда умудряется помогать), как лучше обойти сугроб и где можно на пару минут остановиться, лечь на землю и, глядя в небо сквозь кроны деревьев, насладиться умиротворением. Он делал так не часто, но иногда возникала непреодолимая потребность остановить время и посвятить его пустоте. Сегодня, например, хоть Чон и ни разу не делал это зимой — слишком ненавидел холод и влажность. Этой дорогой редко кто-то ходит — в мастерскую обычно приезжают, — поэтому Чонгук не боится чьего-нибудь порицания и просто сходит с тропы, поворачивается к снегу спиной и ложится. Хочется раскинуть руки, как в полёте или падении, но слишком тесно. Чонгуку хорошо и так. Он слушает тишину и хочет никогда не вставать, остаться здесь на день или неделю. Но встаёт всего через минуту. Это тоже побочное — апатия. И дело совсем не в бесконечности, которая смотрит на него сквозь голые ветки и велит насладиться ею ещё немного. Сейчас с Чонгуком говорит лишь один голос, и тот требует новой дозы. Чонгук подходит со стороны чёрного хода и в просвете между зданиями видит две чёрные машины с тонированными стёклами. Что-то смутное в груди шевельнулось бы, будь он расслаблен, не думай он о том, что вредная привычка забирает слишком много денег, но сейчас Чон не замечает ничего необычного. Машины — и что? Это же ремонтная мастерская, их тут всегда много. Занося руку над ручкой двери, Чон замирает. Эта дверь всегда открыта, и он впервые видит, что она зелёная, на ней маленькое граффити с нечитаемыми буквами и табличка «Посторонним вход запрещён». Видимо, это не так, ведь обычно случайный прохожий эту надпись не видит. Что-то срабатывает в мозгу, и Чон, хмурясь, пятится назад. Раздаётся звук. Странный, незнакомый. Что-то громкое и до одури пугающее. Нет, знакомое, из фильмов, которые Чонгуку никогда не нравились. Выстрел. Потом опять. Чон непонимающе смотрит на дверь. Что происходит? Слышатся ругательства, топот, чей-то далёкий крик, а потом снова выстрел, второй, третий. Чонгук отходит назад. Страшно. Вдруг звук вот-вот настигнет и его, попадёт в самое сердце, чтобы он несколько секунд, захлёбываясь кровью, размышлял о том, в какой момент его жизнь пошла наперекосяк? Может, в тот день, когда отец впервые ударил его, устав колотить мать? — Руки, — вдруг велит негромкий спокойный голос, и спины, где-то слева, чуть ниже лопатки, касается что-то твёрдое. Или нет? Может, и голоса никакого нет, это всё тоже наркотическое — галлюцинации. Но голос добавляет: — Так, чтобы я их видел. Дрожа, Чонгук поднимает руки выше головы. В памяти всплывает эпизод из детского сада. Мортиша, злая иностранка, плохо говорящая по-корейски, доставала его всё время. Шутки про то, что родители его не любят, уже не цепляли, поэтому она искала новые способы для издевательств: пыталась подставить. Почему-то именно Чона. Например, однажды пыталась обвинить его в том, что во время тихого часа он мешает группе спать. Что-то делает с кроватью, от чего та мерзко скрипит. Чтобы доказать всем, что это не так, Чонгук лёг на спину и поднял руки над собой. Он чист, он невинен. Всегда был. Мортиша похихикала и прекратила, но Чон так долго держал руки навесу, что тело запомнило эту позу, и следующим утром Чонгук обнаружил себя с поднятыми руками. Сейчас ему было жалко себя, ведь тогда он не мог за себя постоять и просто пассивно признал свою вину, хоть и был не виноват. — Курьер? — строго спрашивает голос, и Чонгук едва не оборачивается. Что за курьер? Разве он похож на того, кто мог бы распространять заразу? Дело, конечно, не в желании, а в обстоятельствах, но всё же. Чон сглатывает и быстро мотает головой. — Клиент? — предполагает человек. Чонгук так же истерично кивает. — Сколько тебе? — Два-два-два-двадцать один, — заикаясь, выговаривает Чон, не слыша себя. Сердце колотится так, что он не слышит почти ничего, угадывает вопросы, как будто бывал в такой ситуации сотню раз. Но он ведь не бывал, он вообще не хотел сегодня приходить. Снова хочется обернуться, взглянуть на того, кто задаёт эти странные вопросы, держа ствол у его спины. Хочется увидеть глаза того, кто так же будет держать пистолет у его лба. Дрогнет ли на его лице хоть что-то? Жалость? Может, Чонгук зря надеется на сострадание — диалог просто оттягивает смерть, которая последует в любом случае. Чонгук ведь свидетель… только чего? Мысли путаются. Страх переключается на реальность: звуки прекратились. Ни криков, ни выстрелов. Кто был сегодня в мастерской? Чимин, Хёнвон, Крис… Кто этот человек, держащий пистолет у его спины? Он убил его знакомых? Почему? — Хочешь жить? Контрольный, но не выстрел, а пока всего лишь вопрос. Хочешь, Чонгук? В подростковом возрасте Чон думал о смерти. Все думают, разве нет? Мир кажется неоправданно жестоким и несправедливым, и единственным спасением видится уход от него, окончательный и бесповоротный. Но апатии и депрессии на смену приходит любопытство и жажда жизни, которая оставляет в живых. Теперь Чон тоже думает о смерти, но не желает её. Он любит свою жизнь, любит работу, кактус на подоконнике, даже, чёрт побери, зиму! Но есть ли этому человеку хоть какое-то дело до его мыслей и желаний, или для него Чонгук — не личность, а мешок с мусором, не способный вызвать у власть имущего сострадание? Вспомнились все разы, когда Чон небрежно бросал, что не хочет жить, что устал, ему не нравится и надоело; как он притворялся бесстрашным перед знакомыми, которые, размышляя о передозировке, говорили, что не хотели бы такую смерть. «А мне всё равно как», — врал Чонгук, не осознавая, что смерть — не просто слово, а конец всего. И он может наступить прямо сейчас — если он неправильно ответит на вопрос. И речь не о «хочу» или «не хочу». От него ждали что-то особенное. — Наркотики — это зло, малыш, запомни, — произносит голос. Удар о затылок погружает мир Чона во мрак. — Наркотики — это зло, малыш, — бессознательно повторяет Чонгук. — Я постараюсь запомнить…