Зов пустоты

Свет больно бьёт в глаза. Странно, это ведь всего лишь день, но Чону кажется, что он спал несколько суток, отвык от всего, кроме темноты, и теперь просто не хочет ничего делать. Разве что можно открыть глаза, посмотреть, что это за свет, откуда он исходит. Может, Чонгук умер и попал в рай — поэтому так ярко? Правда, что он забыл в раю. Или это совсем не дневной свет, а направленная в его лицо лампа? — Наркотики — это зло… — повторяет он. Снова бессознательно. Даже странно, что эта банальная фраза, которую он говорил и слышал десятки раз, именно сейчас так отпечаталась в сознании. Впрочем, не странно. Причина в обстоятельствах, при которых она была произнесена. Чонгук, болезненно хмурясь, открывает один глаз. Его кухня, свет, футон. Он открывает второй, садится и осматривается. Никого и ничего. Всё выглядит точно так, как он оставил… когда? Чон смотрит на умные часы на руке. 8 декабря. А какое было? Была суббота. Чон сверяется с часами снова. Воскресенье. Он пробыл в отключке долго. Его чем-то накачали? Или стукнули так сильно? Или он всё-таки мёртв? Нет, это вряд ли. Голова раскалывается, а у мертвеца вряд ли что-то болело бы. Чонгук прислушивается. Есть ли кто-то чужой в квартире? Он любит свою берлогу, но ненавидит ужасающе тонкие стены, пропускающие все звуки в обе стороны. Кто-то где-то ругается, чей-то ребёнок рыдает, телевизор рассказывает новости или вещает слезливую мелодраму — приходится слушать всё. От Чона звуков почти не бывает, и это иногда вызывает бунт несогласия: он громко включает музыку, чтобы… Да нет, он не мстит. Просто иногда Чонгуку хочется этого приятного шума, а ещё хочется знать, что это его дом, с его правилами. Он может ставить любую громкость, и никто ничего ему не сделает. Простая бытовая власть успокаивает и приносит немного счастья. Но не сейчас. События накануне всплывают яркими, но обрывочными кадрами. Зелёная дверь, выстрелы, пистолет, голос. Чонгук садится спиной к стене, подгибает колени и, обнимая руками, утыкается в них лицом. Может, приснилось? Или он перестарался с таблетками? Ах, точно, их же нет. И «наркотики — зло, малыш». Это гадкое, грязное «малыш». С какой стати его назвали так? Мерзость. Как будто за этим обращением что-то было. Тот человек придёт требовать оплату за сохранённую жизнь? Он ведь наверняка не убил Чонгука не просто так, ему что-то от него нужно. Или это всего лишь сострадание. Но откуда оно у человека, решающего вопросы оружием? В том, что незнакомец был из таких, Чон не сомневался. Было что-то в его тоне, что-то такое, что, как казалось Чонгуку, появляется только у того, кто не просто видел смерть человека, а был её причиной. Что он должен делать теперь? Отчаянно захотелось вернуться, проверить, так ли всё, как он представляет, или на самом деле ничего не произошло, но это глупо. Наверное. Чон просто благодарен вселенной, что сегодня не понедельник, и ему не надо идти на работу. Он может остаться дома, чтобы собрать все мысли в нечто цельное. Человек, который грозил ему пистолетом (пистолетом же? может, это была морковка или всего лишь арматура), заботливо доставил его до дома? Зачем? Чон пытается припомнить что-нибудь после удара по затылку, но без толку. Можно было бы соврать, что он помнит, что его куда-то везли, но он не помнит. Удар, мрак, свет. Никаких воспоминаний. То ли из-за травмы (психологической или физической, интересно), то ли из-за гадких таблеток, которые, расставляя акценты, всегда ставят в центр себя, и теперь неприятной слабостью напоминают о том, зачем Чон вообще вышел на улицу. Чонгук вдруг замечает влажное пятно на штанах, спереди и между ног. Он сжимает голову руками, чтобы не слышать внутренний голос, подшучивающий над ним за то, что он обмочился. Вряд ли это снег. Но можно ли его упрекнуть? Не до конца осознавая близость смерти, Чон чувствовал её. В руках человека, возможно, такого же, как и он. По крайней мере, когда-то, до того, как он взял в руки пистолет и начал пользоваться им не для охоты на зайцев. Знобит, мысли всё ещё путаются, но страх смерти всё ещё удивительно реален. «Хочешь жить?» Теперь Чонгук понимает, что хочет. Все эти бестолковые размышления о том, что он не нужен этому миру, что мир не нужен ему, перестают иметь значение, если осознать, что жизнь по-настоящему конечна. Чон осознал, но надолго ли сохранится этот страх? Или он вообще из-за чего-то другого? Скажем, из-за того, что Чонгук так и не добрался до таблеток, а в числе побочных была тревога, и неважно, есть для неё причина или нет; разум её найдёт, если захочет. Что делать дальше? Наркотики — зло, он помнит, он знает, но организм не просит — требует дозы. Хочется вернуть лёгкость, с которой Чон смотрел на реальность, принимая всё плохое, что в ней происходит. Его собственный разум ничего не сглаживает, а напротив, раздувает, делая проблемы ужасающе огромными. Он слышал смерть, он едва не умер, убийцы были в его доме, они могут вернуться. И наверняка вернутся. Они ведь оставили его в живых, чтобы как-нибудь поиздеваться и непременно убить, но чуть позже. Почему Чон вообще решил, что это были они, а не он — непонятно, просто Чону так кажется. Видимо, это остатки наркотического удовольствия, позволяющие видеть вещи такими, какими они являются. Почему его не убили? Чонгук задаёт себе этот вопрос, но на него стоит какой-то блок, сознание немедленно перекидывается на что-нибудь другое. На то, что нужно помыть полы после «гостей», что не помешало бы умыться и сменить одежду, проверить дверь и вообще квартиру или куда-нибудь обратиться (он же свидетель, да?) за помощью, кому-то пожаловаться, чтобы его защитили, но вопрос всплывает снова и снова. Почему? По-че-му? Чон не богат, его бесполезно грабить. Пожалуй, он довольно красив… Новая мысль. Может, им воспользовались? Он сжимается сильнее, прислушиваясь к своему телу. Оно молчит о возможном насилии. Он давно не замечает синяки, потому что в детстве привык к ним настолько, что более удивительным было видеть своё кожу чистой, ровной, однотонной, но сексуальное насилие он бы наверняка распознал. Или нет? Голова раскалывается. Вечность спустя Чон кладёт подбородок на колени и смотрит перед собой. Он чувствует себя чертовски уставшим, но мозг велит что-нибудь сделать. Как минимум переодеться. Момент настал. Но встать получается не сразу. Чонгук, не двигая головой, осматривает всё, что попадает в поле зрения. Плита, чайник, телефон. Идеальный порядок, который нарушает только последний предмет, лежащий не на своём месте. Чон положил бы его рядом. Очевидно, телефон проверили. Разблокировали при помощи пальца Чона, пролистали сообщения, социальные сети, посмотрели фотографии и видео. Чонгук закрывает голову руками снова. В галерее несколько откровенных фотографий. Не его, а женских. Не порно, а эротика, но на грани, фантазии уже не остаётся места. Просто красиво, но не слишком пошло. И одна мужская. «Чёрно-белая эстетика». С такой подписью она была. Чон, никогда не задумывавшийся о том, что мужское тело тоже может быть привлекательным, впервые действительно увидел эстетику и решил её сохранить. Но никогда не пересматривал и стеснялся даже того, что этот снимок у него вообще есть. — Но какое им дело, они явно искали не информацию о моей ориентации… Да и всё с ней в порядке… Проговорить это выходит хрипло. Чонгук сглатывает. Оказывается, в горло пересохло, но он замечает это только сейчас, когда в бессознательном потоке находится лазейка для этой мысли. А ещё для очередного вопроса. Почему тебя не убили? Почему? А следом мысль для отвлечения: телефона касались другие люди. Не сказать, что Чонгук страдает мизофобией, но брезгливость у него определённо повышена. Он поднимает себя с мягкого футона, качнувшись, делает шаг к столешнице с телефоном, берёт его, достаёт с полки антисептик и салфетки, протирает. В груди разливается удивительное спокойствие. Он не сделал ничего особенного, но этот простой ритуал умиротворяет. Хотя бы на время. Он изучает телефон, проверяет последние открытые приложения. Как он и думал: мессенджеры, галерея, звонки. Последним звонком значится рабочий, от Лизы, проявляющей к Чону самые сильные знаки внимания. Чонгук слышал шутку про то, что Лиза Вон просто не привыкла к азиатским лицам, но тянется к корням. Она выросла в Лондоне, а потом переехала в Корею. Чон не очень внимательно слушал офисные сплетни, старался просто быть в курсе, чтобы не попасть в неприятную ситуацию. А навязчивые барышни часто пытались его в таковую поставить. — О чём я думал… — хмурится Чон, осматривая телефон снова. — Звонок, точно. Всё в голове путается снова и снова. Хочется кому-нибудь позвонить, но нужного имени в памяти не всплывает. Разве что какая-нибудь служба поддержки, но Чонгуку, пожалуй, это не надо. Он в порядке, только чувствуется озноб и слабость, но это из-за ломки, а с этим ему могут помочь только таблетки. Где их брать теперь? — Наркотики — зло, — автоматически повторяет Чонгук, машинально пряча телефон в карман и направляясь в комнату. Мигом забываются страхи о том, что он не один, что дверь могли не запереть, что ему ещё грозит опасность. Страхов не осталось, как и мыслей. Только одна продолжает биться о стену. Почему же тебя не убили? Чонгук раздевается и кидает одежду в стиральную машинку. Надо скорее избавиться от любых напоминаний. Он запускает стирку и, наблюдая за тем, как неспешно раскручивается барабан, становится под душ. Никаких размышлений о приятной или жестокой воде, каких-нибудь там струях. Только руки, блуждающие по телу без цели, тянутся за спину. Мысль о том, что его могли изнасиловать, пока он был без сознания, пугает и почему-то возбуждает. Чон касается ягодиц, скользит между. Никаких необычных ощущений. Вздохнув с облегчением, он закрывает глаза и больше не трогает себя, лишь испытывая стыд за то, что плоть среагировала на это неправильно. Наверное, это связано с его безумным детством, но он не хочет в этом разбираться. Это случайность. Может, тоже из-за отсутствия таблеток. Всё в итоге сводится к ним. После душа Чон долго вытирается полотенцем, пялясь в точку на полу. Концентрация куда-то делась, и он с трудом вспоминает, что хотел сделать потом. Наверное, перекусить, ему и так часто говорят, что он слишком тощий. Не то чтобы ему это мешало, но лучше избавиться даже от вероятности, что кто-то станет говорить с ним по такому поводу. Взгляд поднимается к зеркалу. Чон коротко оглядывает себя, словно боится увидеть что-то страшное, а потом идёт в спальню, чтобы одеться. Никакого намёка на присутствие кого бы то ни было. Одинокое убежище Чонгука всё такое же одинокое. Чон решает поискать что-нибудь о мастерской в интернете. Он не уверен, что о таких вещах пишут (это ведь может быть мафия, какая-нибудь конфликтующая с мастерской группировка, решившая проучить конкурентов), но других вариантов нет. Чон открывает карту, чтобы определить адрес, вводит данные в поисковик. Первые ссылки предлагают квалифицированную помощь с «железными конями», но Чонгук упрямо листает вниз. Почему-то кажется, что где-нибудь что-нибудь непременно должно быть. Теперь он думает не о том, произошло что-то или нет, а о том, что он узнал об этом месте случайно: подслушал разговор то ли барыг, то ли наркоманов. Они говорили о мастерской за гаражами, в которой продаётся неплохая дурь. Травка и таблетки. Чонгук выбрал вторые, с ними проще: закинулся и пошёл. Никаких улик. Озноб отвлекает мысли, Чон на пару десятков секунд откладывает телефон, обнимает себя руками, желая то ли согреться, то ли утешиться, а потом ищет дальше. Он узнал о мастерской случайно, но где-то ведь наверняка пишут о том, что она чинит не только машины, но и людей. Или ломает, но Чон так, конечно, не считает. Третья страница, пятая, десятая. Ничего. Но Чону непременно нужно что-то найти. Он лезет в социальные сети, ищет подходящие группы, хочет закрыть неожиданный гештальт. Сейчас или никогда. Вдруг его убьют? Наверняка могут, он ведь даже не осмотрел квартиру, не удостоверился, что в ней никого нет. Или осмотрел? Туман в голове. Спустя пятнадцать минут упрямства, Чонгук находит что-то похожее на то, что ему нужно. Паблик с закладками и точками. Все зашифрованы, но он узнаёт несколько. Например, «жёлтый аист». Продуктовая палатка рядом с детской площадкой. Птиц там нет, но есть фигурка крокодила. Должно быть, они как-то связаны, но какая разница. Чону просто нужно удостовериться, что он идёт по правильному следу. И тот приводит Чонгука к комментариям. Black cat Кто-то в курсе, что случилось в 57/41? John Doe Амина́лис. Я слышал, они давно конфликтовали, видимо, доконфликтовались. Black cat А дурь? John Doe Хочешь проверить, не осталось ли чего-нибудь среди трупов?))) Забудь, надо искать что-то другое. Вряд ли Амина́лис дадут кому-то торговать теперь. Нахера им конкуренты, я удивляюсь, что они так долго сидели. Kim Jison Занимались кем-то другим, мб. Они уже не первый район так зачищают, типа гуманно: сначала просят уйти по-хорошему, если не работает, то вот. John Doe Дерьмо в том, что Амина́лис не торгуют колёсами. Как будто специально истребляют всё, чтобы подсадить на свой порошок, а он сильнее и злее любых таблеток, которые есть в городе. YuYu Зато дешевле… John Doe Я смотрю, кто-то уже попробовал?) Im touch А где можно купить? Чонгук уже приготовился записывать адрес, но на этом переписка обрывалась. Может, отвечать не собирались, может, написали в личные сообщения. Ломка становится тише, говорит разум. — И что ты там делать будешь? Светить лицом, чтобы тебя точно прикончили? Конечно, на точках не будет тех, кто всё это устроил, но лучше поискать что-то ещё, — в голове что-то щёлкает. — Нет, ничего ты искать не будешь. Наркотики — зло. Самое время бросить. Ты хотел узнать, что случилось — узнал. Ничего не понял, но всё-таки… Почему вообще Чонгук решил, что речь о той самой мастерской? Цифры в начале переписки ему ни о чём не сказали, но чутьё настаивает, что глаз зацепился за верную информацию. Какие-то Аминалис убили всех, кто был в мастерской в тот день, оставив лишь Чона. А может, не только его? А может, пострадала пара человек, а остальные смогли сбежать? Но ответы на эти вопросы, Чонгуку негде получить. Интересно, откуда этот Джон Доу всё это знает? Может, он сам член Аминалис? Чон даже не пробует гуглить, что это такое. Ему плевать, в честь чего мафиозная группировка назвала себя, а о ней самой в открытых источниках ничего не будет. Чон вздыхает, блокирует телефон, пересаживается из кресла на кровать и ложится. Почему его положили на кухне, а не в спальне? Футон Чон использовал для отдыха. Иногда летом он спал там, потому что балконная дверь пропускала больше свежего воздуха, но сейчас зима. Перед глазами мутнее, кровь в ушах, разгоняясь, стучит так же, как накануне. Может, там ему оставили послание, которое Чон умудрился не заметить? Тяжело сглатывая, Чонгук медленно садится. Прислушивается. Всё ещё тихо (а ты чего ждал?). Встаёт. Опять пауза. Тишина. Так же неспешно, аккуратно проходит на кухню, заглядывает. Никаких знаков. Входит и теперь видит. Записка на холодильнике. Вокруг множество магнитиков, но она прикреплена ножом, потому что это не информация, а предупреждение. «Не шуми». Чон пятится назад. Сейчас не хватает дула у спины, но его никто не останавливает. Что же, теперь он хотя бы не сомневается, что ему это не приснилось, и мафия действительно знает, где он живёт.