Gone

      — Ничего не хочешь мне сказать?       Кэйа перестал дёргать ногой, подняв пустой взгляд на сосредоточенного Дилюка. Рагнвиндр хмуро пытался забинтовать чужую ладонь, из раза в раз нечаянно нажимая на рану. Альберих ничего не отвечал, прожигая в ковре дыру. К черту слова, ими он больше не сможет выразить и десятую часть бури, что взрастил в себе.       Дилюк тяжело вздохнул. Все попытки отражаются невидимым полем. От него отворачиваются, не желая делиться чем-то тяжёлым. Это нечто болит и начинает понемногу кровоточить. Пройдёт ещё немного времени в таком состоянии, а после Кэйа сам расскажет всю правду. Только от неё не будет облегчения — чёрная яма смердит ужасно. Проще отвернуться и сделать вид, что ничего никогда и не слышал.       — Кэйа, — с лёгким раздражением позвал Рагнвиндр, отпуская чужую ладонь. — Ответь мне хоть что-нибудь!       — Нет, — тихо ответил Альберих, неуверенно сжимая пальцы забинтованной ладони. Непривычно тянет, но это можно перетерпеть.       — Что?       Кэйа медленно поднял голову, позволяя челке неряшливо упасть на глаза. Вокруг спокойствие казалось опасным знаком. Дилюк сглотнул. Лучше истерики, лучше драки, чем смотреть на пронизывающую до костей тоску. Этого хватает, чтобы заразиться и самому выпустить иголки. Царапать, выпуская горячую кровь, а после одаривать сотнями извинений.       — Ты спросил, хочу ли я сказать тебе что-нибудь, — Альберих потёр пальцами запястье, словно на нем оковы, что трут до кровавых полос на коже. — Нет, мне нечего тебе рассказать.       Это похоже на пытку.       Рагнвиндр прикусил внутреннюю сторону щеки. Эти медленные и очень тихие слова сводят с ума. Утягивают за собой на дно, бесцеремонно топят, ехидно смеясь. Но в то же время умоляют ударить. Пробуждают гнев и ненависть. Под таким напором сдерживаться все сложнее. Дилюк, кажется, на грани того, чтобы послать все к черту.       — Если хочешь мне что-то сказать — говори, — тоска сменяется холодом. Мир резко становится серым, отторгая любую частичку, что вторглась в это поле безумия и одиночества. Рагнвиндр сжал ладонь в кулак.       А что он вообще хочет сказать?       «Кэйа, ты чёртов предатель!» или «Твоя голова забита лишь глупостями, займись чем-нибудь полезным»? Или что похуже? «Я тебя ненавижу», например?       Губы Дилюка дрогнули. Нет, это неправильно. Ненависть иссякла, черпать её бесполезно. Столько сил приходится тратить лишь на то, чтобы ругать человека, которому до тебя и дела нет…       Что тогда? «Помоги себе сам»?       — Тебе нужна помощь, — серьёзно отвечает Рагнвиндр, исподлобья наблюдая за чужой реакцией.       Кэйа приподнимает бровь в лёгком удивлении, а после, вернув прежнее выражение скуки на лице, тихо хмыкнул.       — Тебе тоже, — ответ бьёт больнее.       Дилюк хотел было увернуться, но обидное слово врезается в память. В тот самый момент, когда образовалась точка невозврата. Эта борьба бесполезна. Обе стороны бьют точно в цель, стараются ранить посильнее, чтобы после ещё долго приходить в себя. А, может, и вовсе не зализывать раны — какая разница когда тьма соизволит накрыть огромной волной и полностью отключит мозг.       Рагнвиндр крепко сжал зубы и отвёл взгляд. Смотреть на фигуру рядом невозможно. Слабостью веет за километр, эти страдания разжижают сознание. Сейчас это лишь маленький капризный ребёнок. Но, с другой стороны, чем он отличается от внутреннего подростка Дилюка?       — Я в состоянии позаботиться о себе, — защищается мужчина. — До этого как-то справлялся.       И прикусил язык. Что можно придумать после «до этого момента»?       Кэйа кивает головой.       — Я тоже.       Дилюка трясёт от злости. Он все представлял совсем по-другому. Он был уверен, что совсем забыл о той ненависти, которая бурлила в нем последние два года. Это было так утомляюще и, как оказалось, бесполезно. Его уверенность исчезает без следа, когда парень с забинтованной ладонью кажется гораздо выше и дальше. Кэйа сейчас вправе растоптать его, разбить, снова и снова… Рагнвиндр сделал медленный вдох. За их спинами куча совершенных ошибок. Если их обнажить вместе с душой, то что случится на самом деле? Небо превратится в пепел и рухнет. И будет некуда идти…       — Ты «тоже»? — раздражённо цыкнул Дилюк и кивнул на злосчастную повязку. — Твои старания вышли из-под контроля. Это неправильно.       Альберих пожал плечами, когда в голубых глазах заплясал противный красный огонёк. Такой маленький, но пугающий до чёртиков. Кэйа повертел головой по сторонам, словно желая побыстрее исчезнуть. Ему больше нет дела. Ему скучно. Вся эта ситуация вышла из-под контроля ещё тогда — на перроне. Проблемы проявились лишь в тот момент, когда он сделал первый шаг. И это неожиданное ночное признание от ошибки прошлого… Кэйа хотел бы все закончить и вновь сбежать. Только вот, беда, идти больше некуда.       — Я знаю.       — Да ни черта ты не знаешь! — закричал Рагнвиндр. — Такое ощущение, словно ты ничего не видишь, ничего не слышишь! Совсем ничего не понимаешь!       — Верно, — вздохнул Альберих, склонив голову к плечу. Синие пряди тихо зашуршали и упали на спину. — Я ничего не понимаю, потому что делаю такой вид. Я не тупой, если ты этого хотел от меня услышать.       Дилюк рывком поднялся на ноги и в несколько шагов настиг парня. Без раздумий сжал пальцами чужие плечи, настойчиво заглядывая в глаза.       — Зачем ты это делаешь? — сквозь зубы процедил мужчина. — Чего ты хочешь этим добиться?       — Я не понимаю—       Рагнвиндр отчаянно зарычал, тряся Альбериха за плечи.       — Да все ты понимаешь! — неприятный зуд внезапно появился на ладонях. Дилюк очень хотел ударить, чтобы привести все в порядок. Нажать на кнопочку, выключить этот невероятно идиотский режим боли и пустоты. Это ужасно, плохо. Очень, очень хреново!       Противный писк неожиданно выбивает все мысли из головы. Тело замерло, разум затуманился. Зрачки в ужасе сузились, когда чужой холодный голос громко спросил:       — Что это с тобой, Рагнвиндр?       Воспоминания смешались: и костюм снежинки, и помятые листы с тестами, и запах первых сигарет, и вкус горьких слез у разбитого телефона. Остаться последним страшно — семья рассыпалась пеплом и вот-вот будет унесена ветром куда-нибудь в глубины отчаяния. У Дилюка задрожали губы. Он нехотя выпрямился, надломив брови, и заглянул Кэйе в глаза. Чужое лицо размылось, совсем не получается узнать.       — Жалеешь предателя? — тихо вздохнул Альберих. — Не думал, что ты все же дашь слабину. Всегда такой строгий и невозмутимый, а сейчас кидаешься на меня ради того, чтобы узнать причину моей поломки. Это так эгоистично, не думаешь?       — Ч—что…?       Парень раздражённо поджал губы, убирая со своих плеч бледные ладони.       — Угомонись, Дилюк, — ответил Кэйа. — Я пока не собираюсь умирать, если тебе интересно именно это. Хотя, я очень сомневаюсь, что ты станешь горевать из-за моей потери.       — Ч-что т-ты…       — Будет лучше, если я съеду, — Альберих отвёл взгляд и скрестил руки на груди. — Ничего личного. Мне кажется, нам слишком тесно вдвоём.       Наверное, это настоящая правда. Как он может занимать чье-то место? Это неправильно. Кэйа кивнул самому себе и немного успокоился.       Дилюк молча отвёл взгляд и сжал руки в кулаки. На что он вообще надеется? Эти глупые мысли до добра не доведут, прошлое уже не раз это доказывало. Было бы лучше, если бы он сразу выставил нерадивого братца за дверь. Либо вообще не слушал Джинн. Хоть раз он должен был послушать только себя. Рагнвиндр прикусил язык, не помня того, насколько быстро поднялась ладонь. Одного удара, может, хватило бы, чтобы выплеснуть все свое негодование и…отчаяние? Дилюк резко поднял ошарашенный взгляд.       Ладонь так и не коснулась чужой щеки с громким хлопком. Зависла в воздухе, а затем задрожала. Мужчина, кажется, тоже задрожал.       Кэйа продолжал смотреть ему в глаза, только вот в них появилась лёгкая насмешка. Ему забавно наблюдать за чужими метаниями. Это ведь так смешно, когда чужой мир рушится только из-за бредовых мыслей и глупых обид. Это так жалко, когда душа выворачивается наизнанку, а там слабость, словно деготь. Это так… весело.       Дилюк вылетает из гостиной в спальню, а после громко хлопает дверью. Сердце сделало последний кульбит. Рагнвиндр больше ничего не слышал.       Альберих отмер, когда даже противный писк тишины перестал давить на уши. Казалось, что он и оглох, и ослеп в один момент. Мозг каждые две минуты подкидывает недавнее воспоминание с поднятой рукой. Почему он не ударил? Сжалился? Или не захотел марать руки? Кэйа криво улыбнулся дрожащими губами. Почему Дилюк вообще решил его ударить? Почему не убить сразу? Из груди вырвался первый хриплый смешок. Парень провел руками по лицу. Голова вмиг опустела, хотелось просто растечься лужей на полу. Его хотели ударить, нанести вред… Кэйа громко рассмеялся, стоя посреди гостиной. Голос становился все громче, постепенно наполняясь болью. Воздуха больше не хватает, Альберих чувствует то, как начинает задыхаться. В уголках глаз собрались слезы. Жалкое зрелище.       Горло сдавили рыдания. Парень напрягся, не позволяя лишней слабости вырваться наружу. Какая разница, поплачет он или нет? Эта острая боль надоедает, к ней теперь относишься, как к чему-то обыденному. Даже когда тошнит от тревоги, Кэйа не вспоминает о причинах, а волнуется за процесс и следствие. Стоит просто похлопать дрожащей ладонью по собственному плечу.       «Всё в порядке, отбрось все эти жалкие мысли. Беги, пока стоишь на ногах.»       Альберих попытался сделать глубокий вдох. Острая боль прошлась по лёгким и остановилась у сердца. Возможно, он слишком переусердствовал с самозакапыванием.       «Я пока не собираюсь умирать. Хотя, я не думаю, что ты вообще станешь горевать.»       Парень пожал плечами, взъерошив волосы на голове. Они были тёплыми, почти горячими. Так, словно голова из-за скопившихся мыслей вот-вот задымится. Грустно, конечно, и глупо.       Пусть так, чем после оказаться настоящим лицемером.

***

      Кэйа, как и пообещал себе (и пригрозив Дилюку), принялся искать новое жилище.       После их ссоры прошло несколько дней, постепенно приближалось Рождество, а работы становилось все больше. И Альберих лишь был рад, поскольку голова не была занята ничем, кроме работы. Несколько раз ему даже повезло разобщаться с Тартальей. Тот, наконец, разболтал свое настоящее имя — Аякс. Аякс, будучи студентом по обмену из Снежной, многое знал по части истории и географии. За обедом пару раз рассказывал о красотах Ли Юэ, о системе жёстких, но справедливых контрактов и что-то о литературе. А ещё на его сумке висела пара брелоков в виде янтарного дракона и… камня? Кэйа, честно говоря, так и не понял что бы могли олицетворить эти сувениры. А ещё Альберих пару раз угощал Эмбер кофе. За все прошлые выходки очень хотелось извиниться перед этой милой девушкой. Она все ещё носится по всему офису, выполняя задания, и вообще редко отдыхает. Кэйа поджимал губы каждый раз, представляя ту дикую боль в ногах после долгого рабочего дня Эмбер. Пусть она и в скромных туфельках на небольшом каблуке, но пресвятые Архонты, как же это, все-таки, тяжело! Кэйа, может, и хотел бы помочь ей с частью обязанностей, но в реальности получается лишь наблюдать со стороны.       И вся жизнь могла бы пролететь так спокойно, если бы не внезапные коробочки на рабочем месте. Раз в три дня на столе появлялась небольшая коробка, что очень походила на скромный подарок. На крышке всегда лежала записка с его именем, а внутри всегда был шоколад.       И все это казалось таким странным, что Кэйа постепенно начинал путать реальность с непонятным для него миром. И все могло закончиться, если бы записка была написана от руки. Вместо этого неизвестностью пугали строгие чёрные буквы из-под лап принтера. Тайный поклонник, значит?..       В последнее время не только таинственные поклонники пугали Кэйю.       Дайнслейф звонил все чаще, держал вызов до последнего гудка. Писать, как он понял, не было смысла — Альберих бы все равно не ответил, а пропущенные звонки постоянно маячут перед глазами. Кэйе оставалось лишь крепко сцепить зубы и игнорировать любое напоминание об этом человеке.       «Я люблю тебя. Я готов доказать тебе это, лишь доверься мне.»       Эти слова засели в голове, словно паразит. На языке они отдавали смесью сладости и гнили. Это настоящая ловушка, после которой уже не получится выйти сухим из воды. В прошлый раз Кэйа ушёл лишь благодаря своему недовольству, но сейчас так совсем не получится. Дайнслейф во второй раз ошибку не совершит.       Альберих сделал тяжёлый вдох.       Нужно время, чтобы отдохнуть от всего — от людей, от мыслей, от по-настоящему выматывающей жизни. Тогда… из-за таких решений появилось больше вкладок с выбором места для Рождественского отдыха?..

***

      — С ресепшена звонили, — оповестил Тарталья, задумчиво пересчитывая листы в толстой пачке отчёта.       Кэйа медленно стянул с плеч пальто и, по неаккуратности, толкнул локтем вешалку. Та покачнулась, но не упала. Парень раздражённо выдохнул. В последнее время вещи так и норовят выпасть из рук. Вчера, например, он уронил полупустой ящик с бумагой, а позавчера — канцелярский органайзер. Карандаши и ручки закатились под шкафы и стол, поэтому почти половину дня Кэйа провел на полу.       — О чем говорили?       Аякс устало крутанулся в кресле и подъехал к тумбочке, на котором расположился полуживой принтер.       — К тебе посетитель. Попросил передать, что будет ждать в главном холле.       Альберих непонимающе нахмурился. Посетитель? И кто же это мог быть? Парень замер на месте всего на несколько мгновений, переваривая и анализируя. Может, Дилюк мог прийти? Кэйа самому себе покачал головой. Нет, это бред. Дилюк не знает, где работает его нерадивый братец. Да и прошлая ссора наверняка давит на его гордость. Может, тогда…       Альберих отмер, понимая, что снова сжимает в ладони воротник пальто. Неуверенность сковала его тело, огромными лапами не позволяя сдвинуться. Плечи мелко задрожали из-за перенапряжения. Странная мысль быстро промелькнула в голове: «Не стоит бояться. Ожидаемое худшее уже давно произошло. Не убивать же тебя пришли.»       Кэйа нехотя согласился.       В главном холле людей слишком много, будто на центральном вокзале. Парень напрягся, скрестив руки на груди. Люди вокруг холодные, словно внутри совсем ничего нет. Мир сужается до одного здания, превращается в клетку с толстыми прутьями. На шею давит невидимый ошейник, не позволяя сделать полноценный вдох. Кэйа совсем не понимает того, что сам сковывает свою свободу.       — Зачем ты пришёл? — раздражение в голосе тяжело скрыть.       Дайнслейф медленно поднимает голову на голос и улыбается уголком губ.       — Хотел тебя увидеть.       — Я работаю, — Альберих цыкнул, а после крепко сжал зубы, чуть не прикусив язык.       Мужчина смотрит в глаза слишком уверенно. От недолгих переглядок начинает кружиться голова. Кэйа показательно повернулся боком, с поддельным интересом разглядывая огромный аквариум, что совсем недавно встроили в стену.       — Это не помешает мне украсть тебя на сегодня, — хмыкнул Дайнслейф. В его голосе то и дело проскальзывало хитрые и довольные нотки. Кэйа не ответил согласием, но и отказываться не стал. — Я уже говорил с Эолой. Она, конечно, расстроилась, что самый ценный сотрудник покинет её обитель, но, думаю, она это переживёт.       — Прекрати разговаривать таким тоном, — сморщился Альберих.       Блондин резко изменился в лице — взгляд стал острее и темнее, а губы больше не улыбались. Кэйа не поддаётся его играм. Даже обычный разговор для него — поле битвы, где он при любом намеке на опасность начнёт размахивать руками и ногами.       — Я буду ждать на улице, — Дайнслейф тихо вздохнул. — Выходи через пятнадцать минут.       Парень сглотнул. Пятнадцати минут хватить, чтобы сбежать из этого города?..

***

      Кэйа сильнее сжал колени. Он уже переживал эти моменты сотни, нет, тысячи раз. Хорошо помнил скрипение кожаных сидений, приглушенный свет, когда возвращались после вечеринок слишком поздно, и пару собственных вещей, некогда хранившихся в бардачке. Рука не осмелилась коснуться тёмной ручки — Кэйа понимал, что воспоминания о нем были стерты. А сейчас вновь проясняются, когда Дайнслейф с довольной улыбкой паркуется у кафе.       Альберих, честно говоря, уже даже не помнит, как сел к нему в машину. Перед уходом что-то посоветовал Тарталья, противно бормотала администратор на ресепшене… Кэйа словно упал в яму, откуда ничего не видно и не слышно.       Мужчина аккуратно коснулся чужого колена.       — Мы приехали.       Альберих вздрогнул и в пару движений выскочил из машины. Чужое прикосновение электрическим зарядом прошлось по телу, начиная с самого колена. Кэйа прикусил внутреннюю сторону щеки и пригладил волосы. Он не должен так реагировать, чтобы сохранить собственный рассудок.       Интерьер скромного кафе был довольно непримечательным, но вполне уютным. Скромные кофейные оттенки, столешницы из тёмного дерева, маленькие зелёные подушки на широких (и довольно низких) подоконниках и противно скользящий пол. Кэйа каждый раз смещал весь свой весь на ступни, чтобы точно не упасть. Дайнслейф, к слову, словно погрузился в свои мысли. Он выглядел спокойным, но его глаза были гораздо темнее обычного. Может, он тоже нервничает?       Нет.       Альберих стоял по правую руку и чувствовал себя до ужаса маленьким. Словно ребёнок, которого совсем недавно отругали за раздражающую истерику. Кэйа вздрогнул, когда чужие пальцы коснулись его запястья. Дайнслейф, будучи самоуверенным ублюдком, всегда ищет точки соединения. И парень, в свободное время вычитывающий любые попадающиеся статьи, кажется, уже слышал о таком. Язык… прикосновений? Кэйа нахмурился лишь сильнее. Его лицо стало темнее и отчаяннее.       Дайнслейф коснулся его во второй раз, когда они уже сидели за столиком в дальнем конце зала. Конечно, стал бы такой завидный мужчина садиться у окна и решать вопросы со своим бывшим любовником…       — Ты ведь приехал не только за тем, чтобы меня увидеть, — задумчиво пробубнил Альберих, обхватив стаканчик с горячим американо. Живот болезненно скрутило только от одного запаха напитка. Черт, и он ведь даже не успел пообедать из-за сдачи материалов. — Что ты хочешь?       Мужчина как-то тоскливо засмотрелся на его руки, а после прикрыл глаза и сцепил пальцы в замок.       — Я уже говорил, — обиженно произнёс Дайнслейф. — Тебя. Конечно, я пообещал, что буду ждать столько, сколько потребуется, но я не дурак, Кэйа. Я понимаю, что ты никогда не сделаешь первый шаг из-за своей гордости или принципов.       Альберих поджал губы. Да, он прав.       — Эта твоя черта меня всегда раздражает, — мужчина хмыкнул. — Но и поражает. Если тебя отвергли, ты всегда можешь сжечь все мосты и забыть обо всем, что до этого сделал ненавистный тебе человек. Или же подождать, пока он сам не придёт, раскаявшись в том, чего никогда не совершал.       — Ты выставляешь меня эгоистом и лицемером, — хмуро ответил Кэйа. Наверное, стоило догадаться, что спокойными речами Дайнслейф отстанет от него. — А ты? Думаешь о том, что на самом деле белый и пушистый? И ведь я, похоже, был у тебя не единственным.       Альберих прикусил язык после последнего слова. В прошлый раз он не мог ему ответить, потому что был разбит и ошеломлен. Сейчас голова работает лучше, но… Дайнслейф — хороший манипулятор. Он знает все слабые точки, на которые стоит давить, чтобы жертва сдалась без боя. И если Кэйа не перестанет реагировать на провокации…       То будет раздавлен моментально.       Мужчина пожал плечами.       — Ты, может быть, и прав, — хмыкнул Дайнслейф. — Скука с людьми всегда играет плохую шутку. И ты не совсем прав — до тебя у меня никого не было.       Альберих гулко сглотнул. Странный шёпот в голове повторял из раза в раз: «Получается, это лишь был эксперимент. Ты был недостаточно хорошо, чтобы стать первым и последним. Да и сама причина расставания — измена — явно наказание за то, что ты не стал идеалом. Ты бесполезен».       — Ты набрался сил, чтобы огрызаться, — мужчина вздохнул. — Только ко мне ушёл по собственной воле. Да, я был эгоистичен, когда заливал тебе в уши всю ту чушь про семью, но ведь решение принял именно ты. Сначала сбежал, а потом оборвал все контакты с родными. Мне давно было интересно — почему?       Почему?       Кэйа опустил голову ниже, надеясь, что его глаз совсем не видно. Ему все ещё стыдно. До ужаса стыдно. Конечно, он много раз думал о том, что трагедия семьи лишь на его совести — когда было слишком тяжело, сожалел о том, что не оказался в петле вместо отца. Его связь с Дайнслейфом всегда была опасной и неправильной. Если бы только Дилюк обо всем узнал… возненавидел ли бы он Кэйю ещё сильнее? История с предательством звучит не так униженно, как порочная история о романе с мужчиной. С человеком, которого ты выбрал вместо семьи.       Альберих понимал, что медленно теряет контроль надо всем: надеждой вернуться в семью, раскаявшись во всех грехах, уверенностью, что прошлое будет захоронено глубоко внутри, и над самим собой. И такие вопросы, которые лишь чаще вскрывали старые раны, приближали его к сумасшествию.       — Я-я…не знаю, — честно ответил парень. — Я не хочу об этом говорить. Э-это… все равно не твоё дело.       Мужчина покачал головой.       — Значит, я был прав, — разочарованно произнёс мужчина. — Но извиняться за «развалившуюся» семью не буду. Ты сам виноват.       Кэйа вновь вспыхнул, крепче сжав руки в кулаки. Дайнслейф понимал, что прав, поэтому излагал лишь факты. А вот сам Альберих не хотел принимать правду — он ведь был виноват с самого начала.       Между ними повисло напряженное молчание. Кэйа все пытался взять себя в руки — его одолевал гнев. Если в первый раз он не мог ничего чувствовать, кроме острой боли по всему телу, то сейчас все эмоции превратились в огромную волну, которая снесёт все либо в душе Альбериха, либо в этом чертовом кафе. И кофе, кстати, получился слишком горьким.       Дайнслейф поправил на запястье перекрутившийся кожаный ремешок и что-то достал из кармана.       — На словах в мою уверенность ты никогда не поверишь, — мужчина покачал головой в такт своим мыслям и осторожно коснулся чужих пальцев.       Кэйа непонимающе нахмурился, чуть отдернув руку.       — А почему я должен тебе верить? — немного раздражённо ответил Альберих. — У меня нет никаких гарантий, что ты снова не найдёшь себе новую игрушку. К слову, как она поживает? Думаю, что тоже страдает.       Дайнслейф поднял невозмутимый взгляд на парня. Внутри все ещё бурлил гнев — как можно быть настолько равнодушным? Кэйе по-настоящему жалко нынешнюю (уже прошлую) пассию этого самовлюбленного ублюдка — если она слаба духом, то стоит ждать беды.       — Нет гарантий? — задумчиво повторил мужчина. — Почему же? Есть одна.       Альберих удивлённо приподнял брови.       Дайнслейф раскрыл ладонь, в которой был зажат тонкий серебряный браслет. С первого взгляда трудно признать его ценность, но парень возмущённо поджал губы — его пытаются подкупить.       — Это браслет моей тётушки, — объяснил мужчина, выложив украшение на столешницу. — В последнее время ей совсем не здоровится.       Кэйа знал что к этому ведёт. О своей семье Дайнслейф говорил редко. Никогда ничего лишнего не упоминал. За все то время, что они были вместе, случайно встретить удалось лишь брата той самой тётушки. Они даже парой слов не перекинулись, а в глазах мужчины мерцал гнев, который хорошо сочетался со странной широкой улыбкой.       — Мы оба понимаем к чему это ведёт, не держи меня за дурачка, — недовольно прошипел Альберих. — Я не собираюсь сочувствовать тебе или твоей семье. Бесполезно выводить меня на такого рода эмоции.       Дайнслейф хмыкнул, перебирая в ладони браслет. Если он и хотел как-то привязать к себе Кэйю, то явно ошибся с методом. Сломленный мальчик, у которого все ещё болит душа, вполне смог бы согласиться. Но, как уже подметил мужчина, у его партнёра появилось время — очень много времени — чтобы прийти в себя. И это, конечно же, лишь его вина. Если бы не отпустил, засомневавшихся в собственных идеях, то все получилось бы ещё давно.       — Хорошо, не будем, — согласился мужчина. — Тогда догадаешься обо всем дальше или мне тебе помочь?       «Тут не нужно быть настолько глупым, » — трещит в голове Альбериха. — «Всё же очевидно.»       Признание Дайнслейфа никогда искренне не звучало, единственным, чего он всегда искал, было внимание и удовлетворение своего желания.       — О чем я должен догадаться? — потухшим голосом ответил Кэйа, откинувшись на спинку стула. Голова вновь стала тяжёлой, а мир лишь сильнее посерел. Ему не стоило допускать мысли о том, что все разрешится слишком быстро. Он ведь не в сказке. — Что будет, когда мы выйдем из этого кафе? Отвезешь меня домой?       Мужчина глянул на парня исподлобья. Немного недовольно, все ещё терпимо.       Альберих грустно усмехнулся и покачал головой.       — Тебе не хватит смелости меня изнасиловать просто так, — от таких слов и самому противно, но собственная безопасность ногтями впивается в шею. — Ты лишь увезешь меня в отель, думая, что у меня не будет выбора. Сколько ты собирался мне заплатить за ночь?       Дайнслейф замер. Но его взгляда хватило, чтобы Кэйа все понял. «Я тебя люблю» — относится далеко не к нему, а к его телу. Крайне глупо верить в смелые слова, когда понимаешь, что здесь пахнет лишь ложью. Парень сглотнул подкативший ком в горле. Гнев неожиданно заорал где-то внутри и начал биться о стенки сознания. Каждый раз отдавал пульсацией в голове, вырисовывая на тонких гранях проклятия. И надо бы просто встать и уйти. Нет, убежать, чтобы больше не думать об этом дне. Обида громко зарыдала, крепко обняв Альбериха грязными руками.       — Я думал, что ты назовёшь цену, — тихо ответил мужчина, откинувшись на спинку стула. — Я заплачу любую, но лишь в пределах разумного.       Глаза заволокла солёная пелена. Сколько денег нужно, чтобы вернуть то, что некогда потерял? Сколько денег понадобится, чтобы купить любовь?       — Кэйа?       Чужой голос постепенно отдаляется, в ушах громко стучит сердце. Обида трясёт все его тело, словно одинокую лодку в шторм. Кэйа сжал руки в кулаки под столом. Хорошо. Он примет эти условия.       — Поехали, — глухо отвечает Альберих и поднимается с места.       Хорошо… Он сделает это, чтобы избавиться от этого назойливого плача в голове.

***

      —В душ я пойду первым.       Кэйа промолчал, нехотя стаскивая пальто с плеч. Дверь в ванную громко хлопнула, заставляя парня неприятно передернуть плечами. Дайнслейф, конечно же, был зол. По пути в отель они совсем не разговаривали. Их отношения вернулись к самому первому этапу, когда Кэйа чересчур часто показывал свой несносный характер. Дайнслейф пытался быть мягче, никогда не повышая тон, но в ту ночь он все же сорвался.       «Хороший мальчик. Так хорошо раздвигаешь ноги.»       Парень скомкал в руках пальто. Ему дают выбор — сбежать или все же настоять на своей идее измены. Альберих опустил голову и задумался. Чего он хочет прямо сейчас? По-настоящему?       Ничего.       Ничего в голову не приходит, словно внутри весь мир вымер. Кэйа не пытался искать новых увлечений или опыта, ему не с чем сравнивать свою прошлую и нынешнюю жизнь. Всё, по сути, осталось прежним. Просто побег оказался неудачным, а клетка с шипами лишь сильнее окутала его тело.       На дрожащих ногах парень подошёл к кровати, неуверенно усаживаясь на край. Забронированный номер был дорогим: чистота, дорогая мебель и приятные виды. Кэйа сглотнул ком в горле. Всё же лучше, чем быть казненным среди обшарпанных стен. Внутри кто-то расхохотался, сдавливая своими пальцами сердце. Альберих задержал дыхание.       «О чем ты вообще думаешь? Радуешься тому, что трахать тебя будут в дорогом номере? Шлюшка.»       Кэйа заткнул уши руками. Ложь, ложь, ложь. Он совсем не хочет здесь находиться. Ему не нужны такие риски, такие надежды, такая жизнь. Он был волен делать с собой все, что захочется, но в итоге лишь заковал себя виной, передавая поводок каждому, кто встретится на его пути. Прямо как послушная собачка.       Шум в ванной утих, Альберих сжал колени вместе. Суд вот-вот начнётся.       Дайнслейф вышел завернутым в белый халат. Он все ещё был недоволен и зол, но отпускать бедную птичку все же не хотел. Кэйа все ещё виноват, поэтому должен нести ответственность за свои слова и поступки.       Парень прошмыгнул мимо, громко хлопнув дверью. Лучше будет, если все закончится быстро.       Альберих совсем не дышит, когда рывками срывает с себя одежду. Швыряет на пол свитер и пальцами зарывается в волосы. В ванной очень душно, пахнет мылом и гелем для душа. Кэйа поворачивается к зеркалу спиной, чтобы не видеть собственного лица. Белые и чёрные кафельные плитки опасно двоятся перед глазами. Парень гулко сглотнул и, шатаясь, зашёл в душевую кабину.       Горячая вода неприятно щиплет кожу, Кэйа непривычно горбится. Обнимает себя руками и по привычке погружается в мысли. Рыщет по закоулкам, врывается в любое напоминание, но все вмиг исчезает. Он просто стоит на месте, глупо пялясь в стену. Внутри — всего один раз — больно колет сердце, напоминая о цели прибытия. Рука сама тянется за спину, пока хозяин души не успевает опомниться. Чувствует себя по-настоящему уродливым и грязным. Альберих тихо вздохнул и, наконец-то, расплакался. По стеклянной стенке скатился вниз и обнял руками колени. Он не понимает чего хочет. Если такой суд — его судьба, то почему бы сразу не удавиться?       Кэйа поднялся, немного успокоившись, и выполз из кабины. Горячее тело после душа стало лёгким. Настолько, что упасть совсем легко. Парень нехотя стянул с крючка последний халат. Пальцы совсем не слушались, поэтому пояс пришлось туго завязать в два узла. Дышать совсем нечем, сердце, теперь, бьётся только в голове. Виски неприятно пульсируют.       Альберих медленно открыл дверь, заторможенно поднимая взгляд на фигуру у окна.       Дайнслейф, скрестив руки на груди, измученно поджал губы. Мокрые волосы прилипли ко лбу и вискам, превращая мужчину в задумчивого мальчика. Если бы не прошлое, смог бы Кэйа хоть какое-то будущее построить с этим человеком?       Парень лишь молча наблюдал, когда Дайнслейф подходил ближе. Совсем бесшумно, будто парит над землей.       Чужие касания похожи на иглы, что протыкают кожу. Альберих поджал губы и отвёл взгляд. Мужчина тяжело вздохнул и склонился к шее. Медленно провел по ней кончиком носа, затем коснулся губами. Кэйа вздрогнул. Хотелось все прекратить, оттолкнуть, ударить. Когда чужие руки потянулись к поясу, пришлось сдаться. Парень старался ни смотреть, ни слушать, ни чувствовать. Ладони Дайнслейфа большие и тёплые, но при контакте с кожей становятся настоящим орудием пыток. Мужчина уверенно оглаживает бока, прижимая к себе ближе. Слишком мало пространства, слишком мало воздуха.       Кэйа понимал, что начинает задыхаться. Грудь неприятно жгла обида и страх, а в голове творился настоящий хаос. Пройдёт ещё немного времени, а потом Альберих совсем тронется умом.       Дайнслейф к губам не тянется, спокойно кусая шею. Руки же оглаживают знакомое тело. Парень неуверенно коснулся чужих плеч ладонями. Ноги сильно дрожали, нужна была опора, чтобы выстоять весь этот суд. Кэйа испуганно сглотнул, когда дыхание Дайнслейфа стало ещё ближе. Он не мог больше ничего слышать: ни серого мира, ни собственного голоса в голове.       Тело неожиданно дернулось, когда Кэйа понял, что за ним наблюдают. В этой чёртовой комнате был кто-то ещё. Парень попытался оттолкнуть от себя мужчину, но тот крепко вцепился в талию, не позволяя сдвинуться с места. Альберих запаниковал лишь сильнее. Он не мог ничего ответить. Не мог рассказать, что ужасно боится этого неизвестного взгляда. Рядом все ещё никого. Кэйа приподнялся на носках, чтобы разглядеть во тьме фигуру за спиной Дайнслейфа.       Дикий крик разнесся по номеру, заставляя Дайнслейфа непонимающе отшатнуться. В глазах Альбериха мерцал животный взгляд. Казалось, что он вот-вот лишится чувств. Кэйа что-то проскулил, сжимая в кулаках чужой халат. Он не отводит взгляд, следит за фигурой, надеясь напитаться эмоцией неожиданного гостя. Но, уже с другой стороны, хочет выколоть себе глаза, чтобы больше не помнить того, кто явился к нему в эту ночь.       Дилюк смотрит и совсем не моргает. Стоит в самом тёмном углу с ужасно бледной кожей. Похож на настоящего мертвеца, что скоро свалится на пол и превратится в пыль. Кэйа чувствует осуждение и стыд. Неизвестность накрывает его с головой, пока чужие губы продолжают ласкать его шею и плечи, а ладони, по-собственнически, пробираются в самое нутро. От этого лишь гадко становится. Так, словно напоказ всему миру.       Парня трясёт, когда видение оглядывает его с головы до ног. С губ слетает слово, после которого все органы внутри перевернулись.       «Ничтожество.»       Кэйа снова кричит, отталкивая от себя Дайнслейфа. В спешке делает несколько шагов назад, пока бедром не задевает острый угол комода. Кожу неприятно жжёт, в груди, к слову, тоже настоящий пожар. Альберих запахивает полы халата и еле стоит на дрожащих ногах. На лице мужчины удивление сменяется осуждением. Он все ещё не верит человеку напротив, но лишь из интереса подходит ближе.       — Кэйа?       Парень задыхается, когда призрак делает шаг вперёд из угла. Затем ещё один…       Дайнслейф медленно касается ладонью чужой щеки, привлекая внимание. В голубых глазах плещется дикий страх. Эта бездна опасна, самый настоящий яд. Мужчина засматривается, неосознанно оглаживая кожу большим пальцем. Может, это и должно успокоить.       Кэйа не может ни о чем думать. Перед глазами то светло, то темно, ни звуков, ни запахов. Он знает, что призрак все ещё здесь — в этой проклятой комнате. Его нельзя рассмотреть за телом Дайнслейфа — пусто. Возможно, он и правда исчез. Альберих сделал первый глубокий вдох. Нет. Он все ещё здесь.       Пульс постепенно приходит в норму. Кэйа выпрямился, открыл было рот, чтобы снова произнести очередную чушь. Отвернул голову в сторону…       И вновь замер.       Алые глаза находились прямо перед ним. Светились в темноте адским пламенем, напоминая обо всех грехах. Безумие на знакомом лице пробуждает точно такой же недуг внутри. Ком в горле вновь быстро собирается. Хочет заткнуть, чтобы молча пережить эту атаку прошлого. Кэйа не выдерживает и раскрывает дрожащие губы. Мысли, их так много, дикие смешки, злобный хохот начинают разрывать его голову. Это невозможно терпеть. Это самый настоящий ад!       Парень отключается от реальности в тот момент, когда горло уже начинает саднить от диких криков. Бока и бедра ужасно болят, словно он всем телом разбивал каждый угол комнаты. Это, по крайней мере, было бы все же лучше… Чем «ничтожество» и пробуждение забытого страха.

***

      Кэйа медленно открыл глаза, боясь пошевелиться. Тело налилось свинцом. В голове, хоть и не сразу, пролетели воспоминания прошлой ночи. Сердце неприятно кольнуло, но реакцию на потухшую истерику возобновить не смогло. Альберих устал и телом, и душой. Рядом было пусто. Парень приподнялся на локтях, перед этим выпутавшись из одеяла. За окном, судя по всему, только начинал вставать рассвет. Стены номера постепенно окрашивались в голубые и розовые оттенки. В полутьме Кэйа схватился за телефон, что услужливо оказался на низкой тумбочке у кровати. Не было ни сообщений, ни пропущенных звонков. Альберих непонимающе сел на постели и впился пальцами в волосы. Произошло нечто ужасное, а теперь он совсем один?       Парень прикрыл глаза, неосознанно шаря ладонями по постели. Отчаянно хватался за детали, чтобы вновь не побояться оказаться во тьме. Нечто странно зашуршало на одеяле, привлекая к себе внимание. Кэйа вытряхнул всю постель, заметив несколько купюр, что слетели на голый матрас. Альберих сглотнул, вновь почувствовав жгучую обиду. Его все же купили. Нет. Его тело все же купили. Парень побоялся подходить ближе, прижимая к груди одеяло. Сам не понял, когда начал плакать. Сначала тихо, лишь несколько слез скатились по щекам, а после громко, жалобно завывая от собственной бесполезности.       Рассвет заглянул в комнату через несколько минут. Кэйа утер слезы, уткнувшись лбом в постель. Все это время он лишь бессмысленно отрицал. Теперь настало время просто принять. Терпеть.