Преодоление стагнации

      — Аккуратнее! — командует император, когда игла старого портного едва задевает плоть руки.        — Прошу простить, император… — кланяется толстяк, поманив трёх помощниц, и те тут же, не поднимая глаз на лицо императора, принимаются за оставленную им работу.       Клеон XIII лениво поворачивается обратно к отражению в зеркале. Таким был когда-то Закат и когда-то будет его преемник, его сын и брат… Наверное, для других странно видеть и знать с пелёнок, каким ты будешь через несколько десятков лет… им же обыденность — видеть себя в детстве, зрелости и старости.       Странное чувство… чувство неизбежности будущего, всё давно решил за них Клеон Первый. Все их поступки и решения — это его решения. Чувство безграничной уверенности и гармонии с самим собой и собственным предназначением мешается с секундным желанием какого-то странного желания стыда и отвращения к собственному отражению, но всего на миг. Странно… Раньше такого не было… Император опять всматривается в это лицо напротив.       В такие дни он часто его рассматривает, пытаясь выудить из себя истинные намерения и помыслы Клеона I, понять его, а значит, понять себя… Лица других людей нередко не наделены смыслом. Его — уверенным, несомневающимся превосходством. Хотя он даже не знает, красивое оно или уродливое? Полагает, что красиво, поскольку так всегда говорили. Но это мало волнует. По сути, его это даже возмущает, что лицу вообще можно приписывать такого рода свойства — это все равно, что назвать красавцем уродом, а горсть земли куском скалы. Важно только то, что внутри, а внутри этого тела — проверенная тысячелетиями генетическая династия.       — Когда будет готово одеяние? — спросил император, когда все мерки были сняты.       — Если поспешим, то послезавтра, мой император, — наклонился толстый портной.       — Поспешите, послезавтра мы с братом Закатом отправляемся на Дирис, — надевая привычную одежду, заявил День.       — Конечно, император, — не поднимая головы, ниже поклонился толстяк. День со вздохом отвёл взгляд в сторону, где юные помощницы портного аккуратно укладывали одетые на Клеоне мгновение назад одежды.       Ровно день назад он передал принятое им решение послу Ноаа’ки и впервые за все годы правления сомневался в нём.       Он до сих пор не мог точно сказать, что именно повлияло на его решение, но отчего-то чувствовал, что оно одновременно правильное, но в тоже время ошибочное. Непонятное чувство. Император ощутил на себе пристальный взгляд позади.       — Не осуждай меня за принятое решение, — повернулся к Эдо Демерзель император. Верная подруга поклонилась. — Оно окончательное и изменениям не подлежит, — добавил Клеон, неспешно подходя к Демерзель.       — Позвольте тогда отправиться с вами, — говорит единственный разумный робот в империи.       — А Рассвет? — чуть приподнимает один из уголков губ День.       — Ваша жизнь в данной ситуации намного важнее, — ровным голосом произносит Демерзель.       Император медленно подошёл к придворной даме.       — Маловероятно, что на Дирис меня ожидает опасность, — звучно проговаривает император, останавливаясь около покорной Демерзель.       — Это значит нет? — спрашивает Эдо. Император переводит взгляд на окна, раскрывающие глазу пределы дворцовых земель.       — Ты можешь полететь, если тебе хочется, сам я в этом пользы не вижу. Местный народ — один из самых верных нашей генетической династии, а от малых детей я опасности не ожидаю, — произносит Император, всё ещё всматриваясь в пейзаж.       — Там обучают наследников с пяти до двадцати пяти лет, — говорит Демерзель, продолжая сверлить императора взглядом.       Губы Дня тронул ели заметный призрак улыбки.       — Что ж… — оборачивается Клеон к наставнице. — Они по-прежнему остаются детьми. Двадцатипятилетними детьми, — уже не скрывая, улыбается император. — Полагаю, я справлюсь с кучкой молодых и избалованных наследников.       — Как прикажет император, — наклонилась в поклоне Демерзель.

***

      Через полтора дня посол вместе с двумя императорами поднялся на борт корабля, пора было готовиться к прыжку.       Закат был всё ещё зол на младшего брата, но за долгое совместное правление День научился частично игнорировать старшего брата. Раздражение было вызвано также отсутствием в их кампании Демерзель, что осталась на Транторе помогать брату Рассвету. Ух… как тогда рассвирепел брат Закат.       — Вы прежде совершали прыжок, императоры? — пытался снять напряжения между двумя братьями посол Ноаа’ки.       — Я нет, но брат однажды, — спокойно произнес День, глядя, как их корабль отдаляется от родной планеты.       — Да, когда еще был Рассветом. Летал на Канклад, помогать выбрать новую проксиму, — объяснил Закат, не глядя на брата.       День усмехнулся, обида Заката веселила его.       — О-о! Люминисты! — с уважением произнёс посол. День с любопытством перевел на него взгляд.       — Вы верующий, посол Ноаа’ки? — Посол на это, лишь усмехнувшись, покачал головой. — А ваших учеников вы к какой религии склоняете?       — Мы позволяем детям самим выбрать путь собственной веры. — День приподнял бровь от такого своеволия. — Ну конечно, в пределах разрешенных империей религиях, — наклонился в легком поклоне посол.       — А люминистов среди них много, я предположу, — задумчиво произнёс в слух император.       — Да, так как эта вера является, наверное, самой распространённой, поэтому и учеников, уверовавших в её догмы, больше остальных, — объяснил посол и после не большой паузы продолжил: — Но обычно дети верят в то, во что верят их родители, по крайне мере, мы пытаемся так сделать. Но иногда юный пылающий разум неугомонен, и в пылу юношеских страстей может выбрать и иной, собственный путь.       — Занятно, — негромко произнёс День, разворачиваясь обратно к стеклу.       Через несколько мгновений к ним пришли Космониты и забрали их для подготовки к межгалактическому прыжку. Переодевшись в специализированной комнате, где его поместили в капсулу, император поинтересовался:       — Сколько часов займёт прыжок?       Правый из двух Космонитов, что готовили его, ответил:       — Около пяти часов, император, а потом еще два, чтобы войти в атмосферу планеты.       Император опустил голову на мягкое подобие подушки. Пять часов в искусственном сне…       — Мне говорили, что человеческий организм не идеально реагирует на скачок.       — Да, император, — ответил все тот же Космонит. — У вас будет болеть голова, вы будете чувствовать слабость и болезненность ещё несколько часов после пробуждения.       — Вы готовы? — спросил второй Космонит, закончив устанавливать со своей стороны все маленькие трубочки и присоски к телу императора.

***

      Бам! Сладкий мир сновидений и ленной нирваны прервался ударом подушки о голову и звонким смехом где-то около кровати.       — Совсем голову потеряла! — заморгав, вскрикнула девушка, еще не совсем ясно видя все вокруг себя.       — Видела бы ты сейчас свое лицо, Вейг! — смеялась, сидя около кровати в одной ночной рубашке, верная подруга.       — А она ещё смеётся! — разозлилась разбуженная самым нахальным способом Гулльвейг, переменяя лежачее положение на сидячее и толкая подругу в бок.       — Что снилось тебе, что так поднывала-то? — чуть сузила озорные черные глаза подруга, толкая подругу в ответ и потихоньку поднимаясь с пола.       — Не твоё дело! — огрызнулась девушка, тоже вставая с постели.        — А я рискну предположить! — озорно улыбнулась брюнетка идя к гардеробной.       — Если жизнь не дорога, попробуй! — весело сузила глаза блондинка.       — Наверняка плавала в объятьях сама знаешь кого! — претворено томным голосом заявила Брюнетка, рассмеявшись, когда Вейг толкнув ее плечом первая вошла в гардеробную.       В их комнате было пять одинаковых кроватей, стоящих в ряд, которые к сегодняшнему дню были заняты только двумя девушками. Раньше Гулльвейг всегда спрашивала у учителей, почему это она, будущая правительница, должна делить спальню, душ, уборную и гардероб с еще четырьмя какими-то девчонками, но ей всегда говорили одно и то же- такое смирение есть, проявление духовной мощи в победе над самостью. Что проявление подобного смирения — есть раскрытие души для реальности. Считать себя самым страшным грешником — есть такое же самомнение, как считать себя святым божеством. И что смирение есть не самоуничтожение человеческой воли, а просветление и свободное подчинение её истине.       В любом случае, к почти двадцати четырём годам в спальне остались только она и Феба. двух забрали после их двадцатилетия, одну совсем недавно, только они вдвоём оставались учениками академии, до конца выпуска их курса. Ещё были мальчишки (их изначально было больше, чем девочек, ведь большинство младших дочерей все рано выйдут замуж и уедут с родной планеты, так зачем переплачивать за их образование?) Сначала их было девять, теперь осталось четыре. С ними они вместе учились и делили трапезу, такая мини-семья, если не вдаваться в лишние детали.       — Хм! — войдя вместе с подругой в гардеробную, наигранно задумчиво протянула Феба. — Как полагаешь, что нам лучше надеть? Серое или серое? Для встречи императора?       Гулльвейг, усмехнувшись, прошла дальше в гардеробную, усевшись перед зеркалом.       — Думаю, тёмно-серое! — сказала девушка, принявшись приводить своё лицо в надлежащий вид.       Одним из первых уроков для неё была придуманная академией униформа; учителя быстро вбили в её голову, что если ты — пустое место, то и богатая одежда не сделает из тебя человека. И лучше всего носить одно и то же и знать, что в тебе любят тебя самого, а не то, что из тебя может сделать одежда. Гулльвейг не была согласна с этой доктриной, ей нравилось читать про моду разных планет, перелистывать и рассматривать одежду тысяч культур и цивилизаций; в конце концов, ей было приятно воспоминать, как была одета её мать в эти нечастые визиты, которые делали её родители в пансионат. Но академия думала по-другому: униформа уравнивает и не дает задела для зависти. Хотя… Гулльвейг и так завидовали, только немного из-за другого…       — Клянусь! Когда отправлюсь обратно к матери, прибыв в свой дом, сразу же надену самое яркое платье, что только найду, — пообещала Феба, снимая парадную тёмно-серую одежду с вешалки, пока её подруга аккуратно расчесывала длинные светлые волосы, глядя на собственное отражение через зеркало.       — Слышала бы тебя смотрительница Зарина, — улыбнулась через отражение подруге Гулльвейг.       — Ага! Она сама-то ходит во всем тёмно-красном! Не вечно в сером! — натягивая на себя длинное платье с удлиненными рукавами и полностью состоящее из грубой тёмно-серой ткани с V-образным вырезом на груди, захватывающим добрую часть плеч, служившая им парадной формой, произнесла Феба.       Униформа в их академии была не только у учеников, но и у смотрительниц со смотрителями, учителей и даже слуг. У учеников повседневная форма была серая, а по праздничным дням — тёмно-серая, включающая в себя большую блузу с вырезом у девочек, просторными брюками такого же цвета, аккуратными ботиночками и верхней одеждой, когда того обязывал случай. У смотрительниц со смотрителями были напротив тёмно-красные, даже багряные одевания, на праздник становящиеся лишь немного светлее. У учителей — тёмно-зелёные, на праздниках — салатовые, чуть удлиненные в рукавах одежды, ну а у слуг одежда была цвета тёмного кирпича.       — Зато как будет хорошо после нашего выпуска! — мечтательно улыбнулась блондинка.       — У нас только половина предпоследнего года прошла! Пока рано думать об этом, все, вставай! Ты и так слишком красива, незачем превращать себя в божество! — потеснила со стула подругу Феба, заняв её место у зеркала.       — Бука, — поморщилась от недовольства блондинка, подходя к собственной одежде.

***

      — О небо, что это! — театрально прижал руку к груди один из уже сидящих за круглым обеденным столом мальчишек, когда две подруги вместе со смотрительницей Зариной вошли в столовую, предназначенную для их курса. — Свет моих очей померк от такой красоты! — продолжал гримасничать Бейлор, невысокий широкоплечий юноша притворно страдающего вида.       — Ха! — усмехнулась Феба, подходя вместе к большому, на добрую половину пустому, столу. — Что же с тобой при виде императоров сделается!       — Упадет без чувств, бедняжка, не иначе, — подмигнула Бейлору блондинка.       — Только если в твои хрупкие руки Вейг, — уже более серьёзным, но совсем не уместным игривым голосом произнёс, наклоняясь в сторону девушки, промурлыкал шатен. Гулльвейг, не отводя взгляда, отпила содержимое из собственного бокала. Она давно играла в эту имитацию флирта с юношей, и ей, признаться, нравилось это.       — Довольно! — прервала их игру Зарина, щелкая пальцами, и слуги поспешили поставить к ним на стол блюда с едой.       — Сегодня приезжает император, — напомнил им смотритель мальчишек, Маркиус, подходя к Зарине и подавая той наполненный бокал.       — И как мы это могли забыть, — бормочет себе под нос белобрысый юноша Ригард, ковыряясь вилкой в тарелке, на которую мгновение назад положил сегодняшний завтрак. Желейное подобие омлета светло-зелёного цвета колыхалось при каждом движении Ригарда; он недовольно поморщился, отломив кусочек массы и положил его в рот. Это было похоже на куриную грудку, слишком засушенную грудку, поэтому парень поспешил схватить стакан, где плескалась коричневатая жидкость; она мгновенно обожгла его горло, но потом осталось приятное сладковатое послевкусие. Пожалуй, это было единственное, что за этот завтрак казалось ему более-менее вкусным.       — Важность этого визита не описать, — продолжал Маркиус, обращаясь к завтракающим ученикам. — Император ещё никогда не посещал Дирис, а сегодня он явится не только в виде Заката, но и в главном своём воплощении — Дне!       Кто-то из мальчишек на это лишь фыркнул.       — Очень нерассудительно, Трой! — тут же распознала злоумышленника Зарина. — Попробуешь так фыркнуть перед императором, можешь не рассчитывать на переход титула своего отца к тебе. — Гулльвейг и Феба переглянулись.       — Эта неделя — экзамен, как вы усвоили все то, что мы с таким трудом взращивали в вас столь долгое время, — продолжила Зарина. — Будьте смиренными перед императорами, не смейте даже глаз поднять, когда они пройдут мимо шеренги, если заговорят — что вряд ли — будьте учтивы и беспрекословно повинуйтесь любой их прихоти, вам понятно? — продолжала смотрительница.       — Да, смотрительница Зарина, — синхронно произнесли все сидящие ученики давно выученную реплику.       — Император пробудет только неделю на Дирисе? — после небольшой паузы спросил самый робкий и неприметный юноша из четырех присутствующих, это был Ливар.       — А тебе мало, Ли? Хочешь побольше побыть в его достопочтенном обществе? — шутливо поинтересовался Бейлор, и остальные сидящие за столом рассмеялись. Ливар потупившись опустив взгляд в тарелку.       — Шутки в сторону Бейлон, — презрительно отозвалась Зарина. — Да, Ливар, император будет у нас лишь неделю, но обещаю, она не покажется вам лёгкой.       — Уже боимся, — подмигнул девчонкам Ригард.       — Ваша беззаботность лишь показывает ваше скудоумие, Ригард, — ледяным голосом отсекла Зарина, с какой-то даже жалостью глядя на белобрысого юношу. — Император не ведает жалости к наглецам и нахалам.       — Какое огорчение! — поднял стеклянную чашу Бейлор. — Ведь мы все здесь такие! — сделав невидимый тост, юноша, подмигнул сидящим около него Ригарду и Трою, смерив Ливара презрительным взглядом и отпив из чаши, добавил: — Ну, по крайне мере, большинство из нас.       — Вы думаете, что мы с вами шутим! — теперь уже начинал терять самоконтроль, обычно доброжелательный Маркиус.       — Нет, смотритель Маркиус. Мы давно знаем, что вы вообще этого умением не обладаете, — продолжал Бейлор, улыбнувшись и сев обратно на своём место.       Гулльвейг медленно и отрицательно покачала юноше головой, поймав на себе его взгляд.       — Вот чему мы смогли обучить вас! Позор, — покачал головой смотритель.       — Будем надеяться, гнев императора приведёт вас в чувство, — холодно отрезала Зарина.       Гулльвейг сглотнула. Шутки шутками, но к ним приезжает сам Император Клеон! Даже два! И предчувствие, что это не кончится чем-то хорошим грызло юную душу. Их с самого детства обучали, если не ценить, то бояться великую империю и генетическую династию в целом, и смотрители правы: этот приезд — своего рода экзамен для молодых неокрепших душ. Но вот почему к страху в её голове придвинулось любопытство, девушка сказать не могла. Наверное, потому что на Дирисе редко случается что-то разряд выходящие…       Мальчишки за столом продолжали болтать, Зарина и Маркиус переговаривались где-то в тени за их спинами, а Гулльвейг задумчиво перевела взгляд на широкое окно, служившее в их столовой заместо стены. Там, где-то вдалеке, уже виднелся корабль империи, ещё несколько часов, и они воочию увидят древнюю легенду.

***

      — Поскорей бы! — топчась на месте, произнесла Феба, оглядываясь по сторонам, справа от них стояла девятнадцатая группа (23-летних наследников), а слева двадцать первая — группа выпускников. — А то мокровато… — продолжала сетовать Феба.       Их выстроили в длинный ряд, и их место было практически самым последнем в большой шеренге. Первыми стояли совсем маленькие пятилетние ученики, а завершали сия шеренгу двадцатипятилетние выпускники.       На улице моросило. Но дождь скорее напоминал крупу и мало досаждал большинству присутствующим. Гулльвейг встала на цыпочки, осмотрела всех собравшихся учеников. Так они собирались редко. Обычно их общение заключалось лишь с их и рядом с их возрастными группами, со всеми остальными они могли встретиться лишь на праздники или в коридорах академии, а сейчас все они дружно стоят и ожидают единственно важного для всей вселенной человека. И какие все они одинаковые! Все девушки, от самой маленькой девочки в одинаковых тёмно-серых платьях, а мальчишки в идентичных закрытых, такого же цвета и материала, как у девушек, костюмах с высоким воротником и зауженными брюками.       Корабль императора уже стоит совсем недалеко, но самого его ещё не видно. Ну когда же их ожидание кончится?!       — Прекрати, Гулльвейг! — окликнула стоящая впереди их группы Зарина.       Девушка смиренно опустилась на обе ноги, извиняюще глядя на смотрительницу.       — Не бойся, Вейг, если я увижу императора первым, обязательно подниму тебя на ручки! — шепнул в ухо блондинки Бейлор, незаметно скользнув пальцами по талии девушки.       — Не думаю, что ты увидишь первым, Бейлор, — в ответ толкнула его локтем девушка, не поворачивая голову, но при этом несдержанно, хитро и игриво улыбаясь. — Ростом не удался.       — Ну уж повыше тебя точно буду, — прошептал юноша, на этот раз будто бы случайно коснувшись своими губами уха девушки.       — Прекратить! — осадил болтающих между собой смотритель Маркиус.       Мальчишки, а вмести с ними и Гулльвейг с Бейлором, умолкли.       Но когда послышались первые нотки имперской мелодии, умолкли и все остальные. Из-за голов впереди Вейг не могла четко разглядеть три тени, выходящие на трап корабля и чинно спускающихся к собравшимся жителям академии.       — Хм… — прищурилась Феба на голову выше Гулльвейг.       — Что?! — тихо прошептала блондинка.       — Он точно такой же, как в книгах, — произнесла подруга. Девушка вновь встала на цыпочки, но, почувствовав руку смотрительницы, заставляющей опуститься обратно, сдавшись, послушала её.       Тем временем императоры уже спустились вместе с послом Ноаа’ки с трапа и подошли к приветствующему их с почестями хранителю Дирис и в частности пансиона мистера Нарви.       Минут пять им ничего не оставалось, как ждать в безмолвном ожидании, пока Нарви и Император о чем-то переговорят и пройдут мимо всей шеренги учеников и смотрителей.       — Приготовитесь, — произнесла Зарина, и Гулльвейг взглянула на смотрительницу. — Не поднимать глаз. Только когда он пройдёт мимо, — добавила она на взволнованный взгляд девушки. Вейг кивнула, волнуясь сама не зная чему, и, переступив с ноги на ногу, последний раз кинула на делегацию испуганный, но в то же время любопытный взгляд, когда император вместе с братом Закатом, послом и хранителем уже начали двигаться вдоль выстроившейся подле корабля шеренги.       «Не поднимать глаз. Не поднимать глаз. Не поднимать глаз», - все повторяла девушка в своей голове заветные слова, разглядывая скромные тёмно-серые парадные туфли, обычно заменённые более светлыми лёгкими ботинками или зимой — высокими шнурованными сапогами. «Ну все!» — пришло в голову блондинке, когда уши уловили шум шагов. Девушка украдкой подняла взгляд серых глаз, и о галактика! Она поспешила. Император как раз проходил мимо их группы, и его взгляд с некоторым удивлением задержался на некоторое время на ней, а губы, она могла поклясться всей галактикой, тронула секундная усмешка и лёгкое удивление (?!). Но он не остановился и, лишь переведя взгляд на стоящих далее учеников, продолжая шаг.       Сердце Вейг упало в пятки, и она осторожно посмотрела на смотрительницу. Та, к ее облегчению, не заметила проступка и, сама подняв голову, рассматривала уходящего от них все дальше и дальше императора.       — Ничего особенного, оказывается, в нём и нет, — послышался тихий голос Бейлора позади.       Гулльвейг поспорила бы с этим убеждением.