Till I come marching home

Баки совершенно не обращает на него внимания в первый раз. Ничего удивительного, на самом деле, фрицы едва закончили обстрел, и он с трудом удерживает глаза открытыми, пока запихивает в себя паек. У Баки болит отбитое прикладом плечо, ноет за ухом ссадина от вечно сбитого прицелом шлема, тянет в стертых коленях. Боже, у него болит каждый миллиметр тела и снаружи, и изнутри, желудок жадно впитывает каждую крошку еды, и единственное чего он хочет — упасть прямо здесь, лицом в миску и отключиться часов на двенадцать. Лучше на восемнадцать. Так что Баки не обращает никакого внимания на сгорбившуюся над такой же миской фигуру в углу, на самом деле, даже если бы он был в лучшем состоянии, он не обратил бы на него внимания, потому что новичков подвозят с потрясающей регулярностью, и — Баки стыдится этого, но все же — он давно старается не запоминать ни их имен, ни их лиц хотя бы в первый месяц. Это отвратительно. Это жестокая правда. Война вообще жестока. Как и когда его жизнь превратилась в это? Баки моет миску с пофигистичным равнодушием человека, который готов провисеть лишних несколько часов над выгребной ямой с отравлением, но лечь на три минуты раньше. Кажется, какие-то куски остаются налипшими на стенки. Ему все равно. Он бредет к своей скатке, сует в нее миску и падает там же. Он спит. Он наконец спит. Новые лица не приходят к нему во сне. Ни мертвые, ни живые.  — Этот пидарок со своими дамочками доехал и до нас, — слышит Баки насмешливое сквозь сон, не открывая глаз выдергивает из земли горсть травы (возможно с корнями, но какая разница?) и швыряет ее в сторону говорящего. Кто-то смеется, он глухо стонет в пахнущую порохом и потом скатку.  — Проснись и пой, сержант! — кричат над ухом.  — Иди на хуй, Дуган, — стонет он, но глаза разлепляет. Небо над его головой, когда он перекатывается на спину, потрясающе чистое, ни облачка, красивое и мирное. Баки почти видит на нем дымные разводы, Баки почти слышит грохот взрывов, но это только воображение. Сегодня — нет ничего этого. Сегодня можно просто дышать. Поэтому он тяжело поднимается, отвешивает Дугану подзатыльник и идет по своим делам. Им привезли кофе. Это так, блядь, охуенно. Тогда он видит его второй раз, но не замечает снова, потому что у них с кофе — момент. Любви, признания, взаимопонимания. Баки, блядь, близок к тому, чтобы заплакать, размазывая невнятную горечь по языку, позволяя ей стекать в горло, смакуя каждый глоточек. Он не задумываясь продал бы душу за бутылку колы и хот-дог с Кони-Айленда, но — кто ж купит? Поэтому он довольствуется кофе и переживает этот момент всем разумом и всем телом, он един с этой гребанной металлической кружкой, наполненной напитком богов, и проходящий мимо мужчина в форме и с опущенной, словно втянутой в плечи головой фиксируется разве что где-то в подсознании, на краю зрения. Баки просто отстраненно отмечает, что парень, кажется, пинал балду в тренировочном лагере, и возвращается мыслями к кофе. У него есть еще полчашки. Он счастливейший из смертных. Он не развивает мысль и не думает о том, что смертен. Это слишком неподходящее место и неподходящее время для таких мыслей. В отдалении кто-то смеется, но это не его ребята, так что Баки все равно. Он не прислушивается к словам, игнорирует насмешливые и провоцирующие интонации. Единственное, что может сейчас заставить его сдвинуться с места — это если эти засранцы опрокинут котел с кофе в драке. Ну, еще сирена воздушной тревоги, но об этом Баки тоже старательно не думает. Кофе никто не опрокидывает, а он достаточно жалобно и очаровательно улыбается разносчице, чтобы получить вторую порцию. После двух суток боя, еды и сна Баки просто в Раю. Возможно, священник в Бруклине имел в виду не совсем это, когда рассказывал про Райские Кущи, но Баки знает лучше. Ему есть с чем сравнивать. Что такое Ад — он тоже знает. Вторую кружку он уносит с собой и садится со своим сокровищем на краю лагеря. Он не ставит ее на землю, даже чтобы прикурить, исполняя почти акробатические трюки с пачкой «Лаки» и спичками. Джонс смеется над ним, и Баки показывает ему средний палец, глубоко затягиваясь. Винтовка лежит на мокрой траве рядом, и надо будет почистить ее после, но сейчас у него есть кофе, и обдирающая горло сигарета, и вообще оно у него есть — это после. Он может позволить себе немного передышки. Может. В отдалении орет Филипс, Баки не может разобрать ни слова, но свою фамилию он уловил бы даже так, поэтому он спокоен. Это не к нему, это не про него. Он может просто продолжать. Смешанный с сигаретным дымом кофе горчит на языке, и это немного похоже на пепел. Небо все еще чистое. Такое мирное небо. Их собирают вечером, и Баки едва удерживается от истерического смеха, когда слышит повод к этому общему сбору. Боже, предполагается, что певички должны мотивировать их к подвигам во славу Родины? На языке вертится предложение привезти шлюх, как более мотивационных, но он прикусывает язык, важно кивает и идет искать своих. В любом случае, это не может быть настолько плохо. Это… Это именно настолько плохо. Баки сглатывает, возводит глаза к небу и старается не ржать, но он в меньшинстве. Потому что остальные — остальные даже не стараются. Они хохочут и выкрикивают комментарии, дамочки-актриски на импровизированной сцене краснеют, но продолжают танцевать. Когда актрисок сменяет мужик в трико, Баки не выдерживает и сгибается пополам. Капитан Америка, Господи, мать его! Баки стучит кулаком по колену и смеется до слез, до жалобных всхлипов и почти мольбы о пощаде, пока этот… звездно-полосатый монотонно зачитывает текст уровня школьной самодеятельности. Яркий, как из детских книжек, костюм обтягивает рельефные мышцы, и, чуть успокоившись, Баки начинает гадать, сколько под него набили ваты, чтобы это чудо пропаганды выглядело так. Солдаты вокруг смеются, кричат. Требуют вернуть девочек и швыряют в парня-актера всем, что попадается под руку. Исключительно мотивационно. Капитан (Боже, какой идиот придумал это?) Америка, покидает сцену со вздохом, актриски в до неприличия коротких платьях занимают его место, и это почти смиряет Баки с реальностью. Он ложится на землю, опираясь на один локоть, смотрит на них сквозь ресницы и надеется, что в вечерний паек тоже включат кофе. Краем глаза он замечает фигуру в толстой коричневой кожаной куртке, наброшенной поверх яркого трико, бредущую в сторону реки, и поворачивает голову, провожая парня-актера взглядом. Тот не смотрит на них, он никуда не смотрит — только себе под ноги, пряча лицо в воротнике. На короткое мгновение Баки его почти жаль. Дамочки на сцене хлопают в ладоши. Резкий и громкий звук заставляет Баки вздрогнуть и зажмуриться раньше, чем он успеет осознать эту жалость. Но — именно после этого он начинает замечать его. Везде. Капитан, мать его, Америка завтракает, обедает и ужинает с ними. За завтраками и обедами он постоянно трет шею, оттягивая воротник солдатской формы, словно ему непривычно и неуютно. Он сутулится и не поднимает голову, он натягивает сверху куртки или бушлаты на пару размеров больше, не смотрит солдатам в глаза и не отвечает на подначки. Баки наблюдает за этим со стороны. Баки ничего не делает. Пара певичек из кордебалета прописываются у их костра почти на постоянку. От них сладковато пахнет духами (Боже, он отвык от этого, от чисто женского и такого приятного аромата), и горько — табаком. Они много хихикают и вытягивают к огню длинные и стройные ножки. Их разыгрывают в карты, и они знают об этом и болеют за тех, кто симпатичнее. Баки не участвует в этих играх. Баки просто наблюдает со стороны. Возможно, он мог высказать свое предложение про шлюх вслух. Возможно, он бы просто услышал в ответ: «Уже, Барнс». Одна из них (Молли? Долли?) приходит к нему как-то ночью, ложится рядом и забирается под рубашку узкой горячей ладошкой. Баки ловит ее руку, вздыхает и отрицательно мотает головой. Он думает, что она уйдет после этого, но она не уходит, она вдруг начинает беззвучно плакать — только плечи вздрагивают — утыкается носом в грудь и, успокоившись, едва слышно рассказывает про жениха, который где-то на французском фронте. Баки в ответ гладит ее по спине и неразборчиво мычит в правильных моментах. Он совершенно не знает, что сказать. Так проходит ночь. Наутро она уходит. Ее зовут Дот. Они все приходят к нему и почти все плачут. Он запоминает их имена, начинает узнавать даже со спины. Они здороваются, смеются и жмутся грудью к спине днем, провокационно скользя по шее губами, чтобы ночью вернуться рыдать в его рубашку. Ребята присвистывают и смеются, война смещается так, что артобстрелы мешают этому цирку — прости, Господи, но это правда блядский цирк! — уехать, зато у них почти тихо, и их, всех вместе, расквартировывают в ближайшей деревеньке, и в первый же вечер Баки кружит в танце в местном баре всех певичек по очереди, а солдаты перехватывают, смеются и следят за взлетающими юбками масляными глазами. Той ночью к нему приходит Дот. Так он узнает, что назавтра запланировано еще одно патриотическое представление. Так он узнает, что прилипшего к стене бара и не поднимающего глаз Капитана-блядь-Америка зовут Стив.  — Стив, — едва слышно повторяет он в темноту.  — Он хороший, — шепчет Дот и кутается в его, Баки, рубашку. — Добрый. Вопрос вертится на языке, но Баки глотает его, обнимая продрогшую Дот и прижимая к своей груди. Она больше ничего не говорит. Он ни о чем не спрашивает. Это честно. Есть вещи, которые не следует делать, которые нельзя делать, и это одна из таких вещей, но Баки не может удержаться, хоть это и опаснее, чем в Бруклине, чем где угодно, Господи. Он не должен, но он все равно идет за сцену, получает дюжину смазанных поцелуев и двусмысленных обещаний, раздает столько же, игриво шлепает Дот пониже спины, а потом прислоняется к деревянной балке и ждет. Долго, долго ждет. Он слышит веселые и возбужденные голоса в отдалении, отзвуки музыки и смеха, слышит рев Дугана, у которого скорее всего отобрали пиво, и хохот Джонса, густой, почти осязаемый. Ему стоило бы присоединиться к ним, провести еще один вечер — мирный вечер — за танцами и выпивкой, ему бы стоило обнимать Дот и Мэри, да что угодно, но не стоять здесь. Он все равно остается на месте. Первым показывается невысокий и темноволосый актер-Гитлер, проходится по нему взглядом, поднимает бровь удивленно-насмешливо, кивает, козыряет и скрывается в темноте в направлении бара. Баки не идет за ним. Баки ждет, а внутри, за сценой, что-то падает, он слышит грохот, слышит негромкие, отчаянные ругательства, шорохи, звук шагов. Потом заменяющее дверь полотнище сдвигается в сторону, выпуская Капитана Америка в прохладную итальянскую ночь. Тот кутается в куртку и привычно горбится, глядя себе под ноги. Он даже не замечает Баки, пока едва не натыкается на него, замирает в полушаге, вздрагивает всем телом и поднимает растерянный взгляд.  — Привет, — говорит Баки.  — Дот уже ушла, — невпопад отвечает ему Капитан, краснеющий и бледнеющий одновременно. Баки почти умиленно смотрит на лихорадочно-алые пятна на пергаментно-белых щеках.  — Я знаю, — он засовывает руки в карманы, отлипает от балки и пожимает плечами. — Подумал, что тебе скучно одному. Капитан Америка растерянно моргает. Баки почти хочет смеяться, а еще он и сам растерян, потому что совершенно, ну, совершенно не понимает, откуда это берется. Девочки рассказывают про него, как про самого милого парня на свете, остроумного и доброго, но то, что видит Баки, настолько не вписывается в эти истории, что… он даже не знает, как это сформулировать.  — Я… — Капитан откашливается, трет шею большой ладонью. — Я не хотел идти на танцы, не сегодня. Ты… ну, ты можешь… — он делает неопределенный жест рукой и кивает в сторону бара. Баки снова пожимает плечами:  — Я не против составить тебе компанию, — говорит он, и Капитан Америка беспомощно моргает.  — Я… А. Да, — он нервно облизывает губы, неуверенно протягивает ладонь. — Стив. Я — Стив.  — Баки, — эхом откликается Баки и пожимает протянутую ладонь. Стив смотрит на него долго-долго, прежде чем моргнуть, словно стряхивая с себя оцепенение, и побрести к бару, в который не собирался идти. Баки улыбается уголком губ и следует за ним.  — Это странно, — говорит Стив, оживленно жестикулируя. Он много жестикулирует, даже когда смущается и краснеет, а смущается и краснеет он примерно всегда. Баки не может отвести взгляд. — В смысле, это хорошо, и я благодарен, но просто странно. Знаешь, быть таким, я не… я не то чтобы просил об этом, ну, то есть, никто не знал, как это сработает, но… Гитлер — Джим, как Баки теперь знает — смеется.  — Я ни хрена не понял, — тянет Баки, откидываясь на стену и снова прикладываясь к бутылке.  — О! — Джим смеется снова и отбирает ее у Баки. — Ты не знаешь эту замечательную историю одного американского суперсолдата?  — Эй, заткнись! — Стив кидает в него скорлупой от грецкого ореха, Баки смеется над раскрасневшимся Капитаном и изумленным Гитлером, получившим скорлупкой в лоб. Это весело. Они веселые.  — Я не всегда был таким, — говорит Стив в другой вечер, нервно облизывая губы и обнимая себя за плечи, прислонившись к стене и исподлобья глядя на танцующих. Он с усилием разжимает пальцы на собственном предплечье, указывает на себя. — Я имею в виду, так выглядел. Это все еще непривычно и, я не знаю, неправильно. Баки вскидывает бровь.  — Ты хочешь сказать, это не вата? — быстро спрашивает он и тыкает пальцем Стиву в ребра. Стив сгибается от смеха. Баки продолжает его щекотать. Той ночью Дот приходит к нему и говорит очень тихое: «Спасибо», — когда засыпает. Он понятия не имеет, за что она его благодарит.  — В укрытие! — орет Филипс, перекрикивая гул голосов, и Баки стискивает зубы плотнее, набрасывая на плечо винтовку и поправляя шлем. Это ожидаемо, Господи, это и было ожидаемо, потому что война не может долго оставаться в стороне, не когда ты на фронте, но, Боже, почему сейчас? Почему не еще хотя бы день? Хотя бы час? Хотя бы минута? Он бежит, и его ребята бегут за ним, и он видит других сержантов, других солдат, слышит выстрелы и взрывы, слышит стоны, и время замирает, растягивается, скручивается в петлю. Он кричит, он стреляет. Он бинтует какого-то француза — Господи, откуда тут французы? Может, он знает жениха Дот? — он хлопает его по здоровому плечу и короткими перебежками меняет позицию. Рядом что-то взрывается, у него звенит в ушах, он ни хрена не слышит, но продолжает кричать, бежать, стрелять. Он лежит за деревом, укрытый от взрывов насыпями и раскидистой кроной, и крадет у мира минуту отдыха. Он не знает, сколько длится эта минута, но потом все повторяется снова, снова и снова. Пока не перестают стрелять. Пахнет кровью, дерьмом и гарью. Баки поминутно сглатывает, смолит сигарету с промокшим фильтром — Боже, он надеется, что это кровь, а не моча — и помогает перетаскивать трупы. Потом он почти падает на Джонса, а Джонс — на него, и они пошатываясь возвращаются к городу. Это тяжело, но они могут идти сами, могут, а другие — нет, поэтому они идут. Он слышит крик Дот и позволяет себе медленно опуститься на колени одновременно с Джонсом. Кто-то подхватывает его под руки, Баки сплевывает окурок на землю, смаргивает пот. Синие-синие испуганные глаза. Баки улыбается и закрывает свои. Теперь — можно.  — Ты меня напугал, — шепчет ему Стив, пока думает, что он спит или в обмороке. — Боже, я никогда не думал, что война — это так страшно. «Приятель, — заторможено думает Баки не открывая глаз, — ты даже не представляешь». Он ничего не говорит. У Стива теплые руки.  — Вы не понимаете, — слышит он сквозь сон в следующий раз. — Я хочу быть рядом с ними в следующий раз. Я должен быть рядом с ними, я…  — Идите жаловаться сенатору, Роджерс, — отрезает Филипс. — Единственное, что вы должны сейчас — танцевать на сцене со своим кордебалетом.  — Я… — начинает Стив снова, но Филипс цокает, и Баки слышит удаляющиеся шаги. — Блядь, — шепчет Стив хрипло, надрывно. — Блядь, блядь, блядь. Баки хочет сказать: «Не выражайся, Роджерс». Баки снова проваливается в сон. Когда он просыпается, рядом никого нет, а в комнате неожиданно светло и чисто. Это не лазарет, он узнал бы лазарет, поэтому Баки позволяет себе встать, не дожидаясь санитарок, посещает уборную и выходит на улицу. Там светло тоже, а за третьим поворотом его ловит, сжимает в медвежьих объятьях и тащит на завтрак Дуган. Оказывается, Баки проспал почти два дня. Оказывается, он очень вовремя проснулся, потому что именно сегодня залезли в запасы кофе и шоколада. Баки вкусно, у Баки почти не звенит в голове, и он чувствует себя отдохнувшим. Баки совершенно счастлив, от осознания, что среди его ребят нет даже тяжелораненых — счастлив вдвойне. Боже, храни Америку. Боже, храни их всех. Дот напрыгивает на него со спины, и он чудом не укладывает ее на лопатки, сдерживаясь в самый последний момент под чужой смех и превращая удушающий захват в объятие.  — Мы по тебе скучали, — говорит Дот. Баки ей улыбается. Стив сгорбившись стоит у стены. Баки хочет обнять и его тоже. Все смеются. Бой закончился, они живы, они запивают кофе кусочки бесценного здесь шоколада и смеются. «Какого черта?» — думает Баки, отпускает Дот и встает. Баки обнимает его. Небо не падает на землю.  — Привет, — говорит Баки, отрываясь от балки. Стив смущенно смеется, трет шею и одергивает тяжелую куртку, стремясь прикрыть как можно больше сценического костюма. Он мнет в руках тканевую маску. Яркую. Такую. С крылышками. Баки очень старается не ржать.  — Все опять уже ушли, — Стив снова трет шею. — Знаешь. Танцы. В баре.  — Ты пойдешь? Стив задумчиво и неопределенно мычит, пожимает плечами:  — Джим… ну, он сегодня, — он вздыхает и склоняет голову набок. — Он собирался остаться у Молли, потому что остальные девочки, ну… — Стив снова делает в воздухе этот привычный всеобъемлющий жест рукой. — Поэтому я думал просто посидеть один. Знаешь. Выспаться. Все такое.  — Если ты не против компании…  — Нет! — быстро говорит Стив. — То есть, да, — исправляется он и тут же смеется. — В смысле, я не против. Если ты не хочешь, ну…  — Роджерс, я должен оставить своим ребятам хоть какую-то возможность получить внимание этих леди, — тянет Баки, и Стив смущенно смеется. — Знаешь, не все такие красивые джентльмены, как я, и не все так искусны в танцах…  — О, заткнись, Барнс!  — И поцелуи, — невозмутимо продолжает Баки, шагая рядом и закинув руку на обтянутые коричневой кожей плечи. — Я уверен, они совершенно не умеют целоваться, Дот говорила мне…  — Барнс! — возмущенно восклицает Стив, краснея так, что мог бы осветить улицу. Баки смеется.  — Учись, пока я жив, Роджерс! Он очень старается не думать о том, что вот это «пока» эфемерной дрожащей нотой висит в воздухе, потому что это война, потому что каждый день, каждый час может оказаться для него последним. Судя по тому, как тяжело сглатывает Стив, тот старательно не думает о том же.  — Придурок, — бурчит Стив себе под нос. Баки собирается ответить. Что-то в духе: «Да ладно, Роджерс, джентльмены не целуются и не рассказывают только рядом с другими леди», — но из темноты переулка выступает фигура в форме и с ярко-алыми губами. Черт, да у нее даже чулки по уставу.  — Роджерс, — говорит она сухо и улыбается.  — Мисс Картер, — Стив сияет, как щенок, увидевший хозяйку, и тут же краснеет. — То есть, я имел в виду… Баки кивает даме, убирает руку с его плеч и отступает в тень. Может быть, он понял все неправильно. Может быть, просто не все ждут, как Дот. Он кружит Дот в танце, много смеется и старается не думать. У него получается. Мисс-какое-у-нее-там-звание-Картер проводит с ними два дня, а потом «блядский цирк» собирает вещи, и они все собирают вещи вместе с ними, чтобы догнать ускользающую вглубь Европы линию фронта. Нестерпимо пахнет бензином, дорога покачивается, и Баки разглядывает расписанный в звезды и полосы фургончик вдали, из которого доносятся взрывы смеха. Винтовка оттягивает плечо, табак кислит на языке, но он не поджигает сигарету, просто задумчиво грызет ее кончик. Он не говорил со Стивом два дня. Он обжимался с Дот те же два дня, а она встревоженно заглядывала ему в глаза и чуть натянуто смеялась. Баки делал вид, что не понимает, в чем дело. Все равно никто кроме него не замечал ее наигранности. Искреннюю радость от твердой земли, когда они добираются до границы с Францией, ничто не может затмить. Баки пошатывается, когда спрыгивает, и долгих десять минут ждет, пока перестанет мутить. Господи, лучше бы они шли пешком. Они разделяют лагерь с другим батальоном в неуклюжем, словно застрявшем в средневековье городишке, где английский разбавлен столь густым французским прононсом, что Баки не разбирает ни слова, и за них всех говорит тот француз с поля боя, Дернье. Зато местные, кто не успел эвакуироваться, да и солдаты тоже, рукоплещут шоу Капитана Америки с бесценной искренностью. А Баки столь же искренне ржет над тем, как после шоу Стив с приклеенной к лицу напряженной улыбкой едва ли не на вытянутых руках держит врученного ему младенца. Стив смотрит на него после, и Баки изображает это со своей винтовкой, а Стив одними губами произносит: «Иди к черту», — и ослепительно улыбается. Ярче, чем солнце.  — Ты пойдешь танцевать? — спрашивает у него Дот, когда выходит и натыкается на него за сценой. Баки пожимает плечами, легко улыбается.  — Увидим, а? Дот качает головой, смеется, хлопает его по плечу и уходит. Он остается ждать, привычно обнимаясь с каждой из девочек, обменявшись улыбками с Джимом и помахав на прощание режиссеру шоу с тяжелым вздохом сплюнувшему в сторону жевательный табак. Стив, как всегда, последний, только здесь нет балки, о которую можно опереться, а стена слишком далеко и слишком в тени.  — О, — говорит Стив, когда выходит. — Я думал, ты… — он замолкает и опять исполняет в воздухе рукой что-то невнятное.  — Разве что у тебя планы, — отвечает Баки и вопросительно поднимает бровь.  — Что? — Стив густо краснеет. — Я… нет! Я просто собирался посидеть в комнате, мне дали отдельную, я думал, ну… Боже. В этом «Боже» есть что-то болезненно знакомое, но Баки не может понять, что.  — Никаких танцев с мисс Картер? — весело спрашивает он.  — Агент, — Стив прикусывает губу, встряхивает головой. — Она — агент. И, нет, она, наверное, уже уехала, в смысле, я бы все равно не пошел, просто… Боже, забудь. Ты идешь на танцы?  — Я ужасно устал, — говорит Баки, и Стив снова краснеет, прежде чем кивнуть и молча зашагать по улице. Баки улыбается и идет следом. Есть вещи, которые не следует делать, которые нельзя делать, но он не может остановиться, не сейчас. Он должен знать ответ. Шоу Капитана Америки выделили отдельный домик, небольшой, но все же отдельный. Совершенно пустой, потому что и девушки, и Джим — на танцах, а режиссер, по словам Стива, вообще живет в ставке командования. Баки кивает на торопливые объяснения и шагает следом вплоть до комнатушки под крышей с хлипким засовом на двери. Стив заходит внутрь, останавливается у двери и смотрит на этот засов так, словно тот оскорбляет его лично и всю его семью. Баки немного хочется смеяться. Возможно, это истерическое. Ему стоит подумать лучше, но он не позволяет себе думать и закрывает дверь, а потом медленно с натужным скрипом заржавевшего металла сдвигает задвижку, которая с лязгом встает в паз. Он слышит, как сглатывает Стив. Он не оборачивается.  — Мы можем, — быстро говорит Стив и шумно сглатывает снова, — сыграть в карты.  — Можем, — подтверждает Баки, все еще не оборачиваясь.  — У меня… — Стив выдыхает. — У меня они есть. Карты. И шахматы. Знаешь, дорожные. Джим любит шахматы.  — Да, — говорит Баки. — Джим любит.  — А еще у него есть виски, — Стив делает несколько быстрых шагов, оказываясь у него за спиной, и тянется к засову. — Я сейчас принесу и… Баки разворачивается. Стив замолкает на полуслове. Его грудь тяжело вздымается, щеки совершенно бордовые, а лоб совершенно белый. Баки кажется, что он видит выступивший на висках пот, он не уверен, но он совершенно точно видит — даже в мерцающем свете керосинки — потемневшие глаза с почти неприлично расширенными зрачками.  — Стив, — говорит Баки, и Стив сглатывает, делает быстрый шаг назад, облизывает губы. Они красные, почти как его щеки, а теперь еще и влажно блестят.  — Я… — Стив облизывает губы снова и показывает на дверь. — Виски. Баки медленно шагает к нему, и зрачки становятся еще шире, а маска от костюма падает на пол с тихим шорохом. Возможно, Стив просто испуган. Возможно, это что-то еще, что-то другое, не то, чего Баки хочет, на что надеется. Баки готов рискнуть. Он поднимает руку и очень медленно, позволяя отшатнуться, отступить — что угодно, подносит ее к щеке Стива. Тот облизывает губы снова, часто и неглубоко дыша.  — Виски? — неуверенно повторяет Стив и прикрывает глаза, когда ладонь ложится ему на щеку.  — На хуй виски, — шепчет Баки и целует его. Стив отвечает на поцелуй. Это осторожно. Это нежно. Это бережно. Без языка и попыток трахнуть его в рот, без обещания продолжения, просто мягкое соприкосновение губ, легкое, разделенное на двоих движение, разделенное на двоих дыхание, и именно Стив — тот, кто делает этот поцелуй глубже, шагнув ближе, наклонив голову для лучшего угла. Стив хорошо целуется. Баки отрывается от его губ с сожалением, и ресницы Стива взлетают вверх, открывая совершенно взорванные зрачки. Можно было бы сомневаться, что он понял правильно, вплоть до этого момента, но не после него, потому что в глазах Стива почти животный голод. А у Баки от одного вида сводит живот. За вторым поцелуем Стив тянется сам. Они ограничиваются поцелуями, и Баки жалеет об этом один долгий день, который заканчивается прислонившимся к стене Стивом, улыбающимся ему. Баки улыбается в ответ, почти слишком сладко — идиот, какой же он идиот — но Стив не хмурится, не краснеет и не прячет голову в плечи, только глазами указывает на дверь. Баки послушно выходит и успевает даже немного пройти по улице, прежде чем Стив догоняет его, кладет обжигающе горячую ладонь на талию и тянет за собой. На щеках Стива снова эти лихорадочно-красные пятна, и Баки почти хочет шутить, но молчит и не жалеет о решении молчать, когда Стив практически вталкивает его в какой-то дом, прижимает к двери изнутри и целует. Это не невинно. Вот ни капли. Баки бы возмутился, если бы мог говорить, а не только целовать в ответ. Стив тащит его по комнатам, идет спиной вперед, словно у него глаза на затылке, и ни разу ни во что не врезается. У него горячечно-сладкие губы, а еще он многозадачный, потому что Баки остается без половины одежды к моменту, когда Стив падает на кровать и тянет его сверху. Баки неожиданно откровенно стонет, Стив хрипло смеется ему в шею, ведет по ней раскрытым ртом, ловко расстегивая ремень, забирается руками в штаны, сжимает задницу и подтягивает к себе, позволяя почувствовать, насколько он твердый.  — Это вопрос или предложение? — хрипло спрашивает Баки между поцелуями. Стив — потрясающе, Господи! — краснеет. А потом вытаскивает из кармана баночку с вазелином, и Баки закрывает рот, не успев пошутить. Это… неожиданно продуманно. Это вообще неожиданно, и Баки рад, что Стив ни о чем не спрашивает, потому что он понятия не имеет, что ответить, он просто тянется за очередным поцелуем, позволяя Стиву двигать их, как угодно — Господи, он действительно сильный — позволяя стащить с себя остатки одежды и открывая глаза, только когда прикосновения вдруг исчезают. Тогда Баки замирает с приоткрытым ртом, потому что Стив — это мили и мили бледной кожи со следами веснушек и мышц. Он весь мышцы, и это хренов мокрый сон, и Баки немного хочется себя ущипнуть, потому что, ну, это война, а не грязная открытка для извращенцев вроде него. Баки не щипает себя. Баки накрывает ладонями грудь Стива, задевает сосок ногтем, и тот шипит, втягивая воздух сквозь зубы, наклоняется, прижимается поцелуями и укусами к шее. Баки закрывает глаза снова и позволяет себе раствориться в этих прикосновениях. Боже, черт, это было так давно. Пальцы Стива скользят между ягодиц. Баки заставляет себя не дергаться и только чуть крепче сжимает его плечи, но Стив все равно останавливается. Хмурится — Баки видит сквозь опущенные ресницы — поджимает губы, снова улыбается.  — Нет? — спрашивает Стив и, словно чтобы его добить, добавляет: — Я могу просто отсосать. Баки не будет смеяться. Баки кусает губы. Баки все равно ржет. Есть плюсы: если кто-то подслушивает их, никто не подумает, что в этой комнате занимаются любовью. Есть минусы: очень сложно сохранять настрой, когда не можешь перестать смеяться до слез. Стив справляется. Длинные пальцы снова оказываются между ягодиц, настойчиво поглаживают, потирают. Баки сглатывает.  — Да, — шепчет он Стиву в шею. — Да, давай, ладно. Стив нежно улыбается, когда находит его губы для поцелуя, и Баки растворяется в этом снова, в поцелуях, в прикосновениях, в осторожных и откровенных ласках. Он почти не чувствует первый палец — так, легкий дискомфорт, который почти мгновенно смывается под волной лихорадочного, отчаянного желания, — но чувствует второй, третий. Он облизывает губы и тянется за новыми поцелуями, и Стив послушно целует, удерживая его на месте стальной почти хваткой, не позволяя извиваться и торопиться. Баки жалобно, отчаянно мычит ему в губы, Стив смеется.  — Я не дразнюсь, — шепчет Стив едва различимо, глаза сверкают в полумраке комнаты. — Ты еще скажешь мне спасибо. Баки недоверчиво фыркает и ухмыляется:  — Роджерс, еще чуть-чуть — и я скажу тебе так много слов. Стив негромко и хрипло смеется тоже, чуть разводя пальцы внутри него.  — Серьезно, так будет приятнее потом, — он толкается глубже, Баки на миг задыхается. — Понимаешь? Баки согласно скулит. Он знает, что Стив прав, он просто хочет больше, хочет сейчас, потому что яйца уже поджимаются, а член ноет, потому что он весь напряжен и весь на взводе и взорвется не хуже фрицевских бомб, если что-нибудь не произойдет. Наверное, Стив понимает это, потому что вдруг широко улыбается, целует его, а потом касается чего-то внутри, чего-то, что заставляет Баки громко застонать и выгнуться, забившись под его телом.  — Роджерс, — почти угрожающе шепчет он, когда снова может говорить. Стив смеется. Пальцы исчезают. Они целуются, и Баки слышит шелест бумаги, чувствует едва заметный запах резины и мысленно благословляет того, кто додумался добавить в солдатские наборы презервативы. Стив размазывает по резинке вазелин, Баки чувствует движения его руки, а потом подносит головку ко входу и толкается. Это не три пальца. Это обжигает. Стив целует его, кусает нижнюю губу, спускается к шее и кусает снова, отвлекая резкими вспышками боли и удовольствия от другой боли, заставляя расслабиться, и настойчиво давит, проталкиваясь в него. Ощущения напоминают Баки «Циклон» на Кони-Айленде, вверх и вниз, вверх и вниз, от обжигающей боли до нестерпимого наслаждения. Он задыхается и стонет, он не может определиться: замереть на месте или подаваться навстречу. Стив хрипло стонет тоже, и этот низкий стон совсем не похож на его голос, в нем нет ничего неуверенного, в нем нет краснеющего и горбящегося парня, пытающегося быть незаметным. В этом звуке кто-то другой, дикий и сильный, точно знающий, что он хочет и как он этого хочет. Баки обожает этот звук. Он говорит об этом — пытается — но слова застревают в горле. Стив подается назад, давая ему секунду передышки, секунду на вдох, а потом толкается снова и попадает ровно в то самое место, которое заставляет Баки жмуриться, закатывать глаза и бессильно хватать воздух ртом. Стив находит ритм, он идеален, Боже, он идеален, и Баки действительно не может дышать, может только бессильно царапать широкие плечи и впиваться зубами в грудь, оставляя на ней темные следы. Он, блядь, надеется, девочки не будут задавать Стиву вопросов. О, к черту, ему наплевать. Он стонет и пытается выдавить хоть слово, хотя бы имя, а выходит что-то неразличимое совершенно, но Стив все равно обнимает его, чуть перемещая, фиксируя ровно так, как хочет, а потом начинает двигаться всерьез, вбиваться, размеренно и ровно, каждый раз попадая именно туда, где Баки хочет его сильнее всего, каждый гребанный раз, и эти волны удовольствия, растекающиеся по всему телу, просто не успевают затухнуть, накрывают раз за разом и заставляют дрожать от наслаждения.  — Хорошо? — спрашивает Стив. Баки мычит. Как будто это, блядь, неочевидно, как будто Баки не трясется и не вжимается в него, как будто Баки вообще может говорить, как будто он еще не настолько близок, чтобы просто мотать головой, запрокидывать ее и задыхаться от ощущений. Стив даже не прикасался к его члену, и Баки не уверен, что надо, нарастающий оргазм воет шумом крови в ушах, как сирены тревоги перед артобстрелом, и он ненавидит это пришедшее в голову сравнение каждой клеточкой тела, но ничего не может с ним поделать, потому что даже не контролирует свои мысли.  — Ты такой красивый, — хрипло шепчет Стив в его губы. И это — все. Это его конец, потому что глаза Стива такие темные, губы такие сладкие, шепот такой откровенный, а дыхание такое тяжелое, что его сбивает, как поездом, и он кончает с прерывистым криком, чувствуя, как сперма растекается между их животами, и он все еще не может дышать, и это уже почти слишком, но Стив не останавливается, и оргазм длится, длится и длится, и он даже не может сказать — сколько. Наслаждение слишком острое, слишком сильное, он вскрикивает снова, и снова, и снова, и кажется он плачет, а потом Стив снова целует его и стонет ему в рот, долго и протяжно, замирая внутри и содрогаясь всем телом. Баки думает, что даже если это последний день его жизни, он умрет счастливым. Баки целует его в ответ. Это не последний день, и он не умирает, и даже Шоу Капитана Америки не покидает их ни завтра, ни послезавтра. Иногда в эти дни — в эти три долгих и таких коротких дня — Баки думает, что это уже слишком откровенно. Он избегает собственных ребят, он уклоняется от объятий Дот и других девочек, потому что это ощущается неправильным, и он проводит со Стивом каждый вечер. Каждую ночь. Это зачаровывает его, наблюдать как Стив просто берет то, что хочет — берет его — с прикрытыми глазами и алыми, искусанными едва ли не в кровь губами. Зачаровывает ощущение твердого и шелковистого члена, прижимающегося к его коже, ощущение наполненности, острого до боли удовольствия, переливающегося через край. Стив прекрасен, когда он такой. Возбужденный и отчаянный, расслабленный и ленивый. Баки каждый раз хочет спросить его, откуда такая разница, но каждый раз глотает вопрос. Когда после Стив гладит его, рисуя круги на коже и улыбаясь, Баки каждый раз хочет сказать ему, насколько далеко это зашло, сказать ему, как сильно… Баки ничего не говорит. Шоу Капитана Америки собирает вещи и едет в Англию. В этот раз — только они.  — Если ты будешь в Бруклине, — говорит Баки ему, криво улыбаясь и чуть склонив голову набок, — ну, после, найди дом Барнсов.  — Бруклин, — Стив странно улыбается и смеется. — Я понял. Он обнимает Баки на прощание и уходит. Уходит. Во сне он видит губы Стива. Поджатые, искусанные, растянутые в улыбке, приоткрытые в ожидании поцелуя, обернутые вокруг его члена. Это болезнь, это зависимость, это безумие, но Баки не хочет, чтобы оно кончалось, Баки продолжает видеть его во сне, до тех пор, пока не прекращает видеть сны. Сержант Барнс. Три-два-пять-пять-семь-ноль-три-восемь.  — Доброе утро, солдат.