Till I come marching home

Солдат сомневается. Он едва научился сомневаться, но уже сомневается. У человека на мосту — под мостом — на крыше — на сцене — над ним… У человека на мосту алые-алые губы. Он хмурится и перехватывает свой щит, свое оружие поудобнее. Он готовится к драке. Женщина с рыжими волосами стреляет. Солдат слышит вертолет и приближающиеся машины. Скоро здесь станет жарко. У человека на мосту алые-алые губы, и Солдат отчего-то знает, как выглядит на них улыбка. Очки с сеткой трещин от пули падают на асфальт. Человек со щитом бросается вперед. Солдат бежит. Если подумать, он не знает, какой сегодня день. Если подумать, он не знает даже — какой год. Но. Он знает, что он — Солдат. И он знает человека на мосту. Это приемлемое начало.  — Раз-два-три-четыре-пять, — говорит Солдат по-русски. «Я иду искать», — не говорит он. Под маской он улыбается. Джеймс Бьюкенен Барнс. Родился в 1917 году. Без вести пропал в 1945. За два месяца до того, как Капитан Америка (Стивен Грант Роджерс, родился в 1918 году, получил сыворотку в одобренном правительством Соединенных Штатов эксперименте профессора Эрскина и Говарда Старка в 1943, без вести пропал в 1945, был найден и разморожен в 2011) совместно с силами союзников и бывшим отрядом сержанта Барнса атаковал базу Иоганна Шмидта и закончил войну. По свидетельствам очевидцев Стивен Грант Роджерс и Джеймс Бьюкенен Барнс никогда не встречались. Но он знал его. Он знал. Солдат вздыхает и выходит из музея. Что, блядь, за ересь. Стивен Грант Роджерс широко улыбается в его снах. Иногда Стивен Грант Роджерс кусает губы. Солдат не уверен. Солдат сомневается. Солдат разбирает и собирает пистолет до тех пор, пока раздраженно не швыряет пустую обойму в стену. Она в ней застревает. Солдат вздыхает, выдергивает обойму, заполняет ее патронами, собирает пистолет в последний раз, убирает его в кобуру, собирается и выходит из конспиративной квартиры. ГИДРЫ больше не существует. Хайль ГИДРА. Именно с этими словами он добивает последних. Он сидит у его дверей, пока Капитан Америка не возвращается с пробежки. Потом поднимается, медленно, под настороженным взглядом разведя руки в стороны. Столь же медленно вытаскивает все оружие по одному предмету, отбрасывая его в сторону. Потом разворачивается и упирается лбом в стену, сложив руки на затылке. Живая поверх металлической.  — Если я подойду, ты попытаешься меня убить? — осторожно спрашивает Капитан. Солдат лающе смеется. Капитан немного лишен инстинкта самосохранения, потому что он все равно подходит, а потом заводит Солдата к себе домой, еще и усаживает на диван и идет делать кофе. Горький, мерзкий, ничуть не напоминающий тот, что пил Солдат даже по запаху. Напоминающий о чем-то другом. Капитан ставит на столик две кружки и тянется к маске. Солдат перехватывает его руку в воздухе.  — Тебе надо пить, — говорит Капитан. — И есть. И мыться.  — Я знаю, — скрипуче отвечает Солдат. Он редко разговаривает.  — Я могу выйти, — предлагает Капитан, делая в воздухе неопределенный жест рукой. О Боже, что-то не меняется со временем, а?  — Не надо, — говорит Солдат. Капитан пьет кофе. Солдат смотрит.  — Он вроде как пялится, — шепчет Стивен Грант Роджерс в телефон, и Солдата тянет крикнуть из комнаты, что он все слышит. — Вроде как постоянно, Сэм, — пауза, неразборчивое бормотание из динамика. — Я понятия не имею. Не могу же я его спросить! — пауза, больше неразборчивого бормотания. — О Сэм, иди к черту! — в полный голос. Солдат хихикает себе под нос. Солдат. Хихикает. Он хмурится, качает головой, барабанит металлическими пальцами по бедру. Жить со Стивеном Грантом Роджерсом скучно, но вкусно. Солдата немного беспокоит ошивающаяся вокруг Черная Вдова, но в их первую же драку влез Стивен Грант Роджерс и долго отчитывал. Вдову. К концу монолога Солдат смотрел на нее с сочувствием. Она на него — с не меньшим. Спустя два дня он понял почему. Стивен Грант Роджерс носил ему еду. Пледы. Напитки. Книги. Игрушки. Стивен Грант Роджерс учил его — его — пользоваться интернетом и краснея объяснял, что такое порно. Вдова с каждым визитом смотрела с сочувствием все большим, а Солдат подумывал попросить Стивена Гранта Роджерса показать, что полагается под порно делать на практике. Не то чтобы он не знал. Просто. Почему бы и нет. Эти мысли неправильные, как и растянутые в улыбке полные алые губы у него в голове. Неправильные. Солдат откидывается на подушку, закрывает глаза и спит. Он очень много спит. Во сне — он видит эти самые губы. Это ответ, а может, и нет, он не уверен. Он опять сомневается, в его жизни появилось так много сомнений вместе со Стивом Роджерсом, что это почти раздражает. Он прикусывает губу под маской, хмурится, но все равно не закрывает скетчбук. Это против правил. Это комната Стива. О, да ладно, Стив делит квартиру с Зимним Солдатом, он идиот, если верит в неприкасаемость своей территории. Впрочем. Стив — идиот. На странице портрет. Карандашом и ручкой, почти небрежный, почти случайный, но слишком четко прорисованный. Портрет Джеймса Бьюкенена Барнса. Солдат листает скетчбук, но в нем нет портретов никаких других Коммандос: только пейзажи, Мстители и Барнс. Там много Барнса. Так много страниц, заполненных его лицом. Он задумчиво прикасается к маске, закрывает скетчбук и выходит из комнаты. И все-таки. Это — ответ? «Прекрати мне сниться!» — хочет крикнуть он Стиву через стенку почти каждую ночь и каждое утро. Он ничего не говорит. Стив ужинает. Он сидит за столом, на самом углу стола, сгорбившись, втянув голову в плечи, и это знакомо почти до боли, а Солдату хочется обвить эти плечи руками и оставить поцелуй на затылке. И это — это чувство, это желание — не знакомо совсем. Он кашляет, отрывисто, один раз, чтобы привлечь внимание, и Стив вздрагивает, поднимает голову от тарелки.  — О, — говорит Стив. — Составишь мне компанию? Он встает, не дожидаясь ответа, накладывает вторую порцию, ставит тарелку на стол, достает приборы. Солдат смотрит и у него щемит в груди. Странное ощущение.  — Я так и не привык есть один, — говорит Стив, опустив голову, после того как занимает свое место и снова берет в руки вилку. — Ты можешь не есть, конечно, просто, посиди со мной, ладно. Солдат вздыхает и садится напротив. В кухне, как и всегда, пахнет гадостным горьким кофе, а он почему-то думает — вспоминает — что когда-то был невозможно счастлив от одного этого запаха.  — Возможно, это плохая идея, — говорит он. Стив вскидывает голову на звук его голоса.  — О, нет, я буду рад, если ты… — он нервно облизывает губы. — В смысле, я имею в виду, ты не должен, просто я…  — О Боже, заткнись, Роджерс, — тянет Солдат и откидывается на спинку стула. — Это почти физически больно слушать. Стив Роджерс густо краснеет. Солдат смеется, потому что не может не смеяться. Это превращается в традицию. Они ужинают каждый вечер, вернее Стив ест, они разговаривают, а потом Стив уходит и ест Солдат. Иногда ему так сильно, почти до боли, хочется снять маску, но он сдерживает себя, потому что все еще сомневается. Он не верит своим снам. Он не верит своей памяти. Он не верит себе. Можно просто спросить, но Солдат боится. Он умеет бояться — теперь. Между ними такое хрупкое равновесие, едва протянувшаяся нить странного доверия и взаимопонимания, и Солдат думает, что это все разрушит. Если он скажет про скетчбук, если он спросит про портрет. Он не может этого сделать. Он не может так поступить. Он не может так поступить со Стивом.  — Я был в музее, — говорит Солдат за одним из ужинов. Стив давится, откашливается, утирает губы салфеткой. — Расскажи мне про войну.  — Я мало воевал, — задумчиво произносит Стив после долгой, долгой паузы. — Я был, эм… нездоров? Меня не брали, потом вся эта история с сывороткой, и после нее, ну, я был скорее, как цирковая обезьянка? — он смеется, опускает взгляд в тарелку, немного молчит опять. — Они ненавидели меня. Солдаты. Когда я попал туда. Я даже не мог… я не хотел им отвечать. Они говорили всякое, и я знал, что они хотят разбить мне лицо, и я дрался, знаешь? Я постоянно дрался в детстве, а тогда я хотел просто встать и позволить им все. Но они не били. Только говорили, — он снова замолкает.  — Потом ты начал воевать? — спрашивает Солдат.  — Я… — начинает Стив и замолкает. — Нет. Нет, я не начал. В его голосе что-то такое, болезненное, чему Солдат не знает названия. И он молчит. Потом Стив встает, выбрасывает остаток еды с тарелки в мусорку и ставит тарелку в раковину.  — Прости, — говорит он сдавленно. — Кажется, я не голоден. Солдат встает тоже и медленно идет к нему. Стив на него даже не смотрит. Солдат обнимает его. Стив Роджерс в его руках похож на мраморную статую. Такой же холодный и такой же неподвижный. Он видит Стива во сне, смеющегося и обхватывающего его руками и ногами. Солдат — кто-то на месте Солдата — во сне смеется тоже и отпихивает его. Губы Стива оказываются на его губах. Солдат просыпается. Он идет на кухню, на всякий случай в маске, и он не ошибается со «всяким случаем». Стив Роджерс сидит в темноте за столом, сжимая стакан с водой в ладонях так, что еще чуть — и тот разлетится в мелкое стеклянное крошево. Стив поворачивает голову в его сторону и смотрит, совершенно незряче.  — У меня был… друг, — говорит он, хрупко и хрустко, в пустоту. — Даже когда я был один, когда всем было либо наплевать на меня, либо они хотели меня убить, либо были просто врагами, у меня был друг. Я понятия не имею, чем я ему понравился, почему он подошел, почему не уходил, — Стив горько усмехается. — Он, знаешь, его все любили. Девочки из кордебалета, Джим, солдаты. По-моему, даже полковник его любил, а меня все еле терпели. Ну, кроме девочек и Джима. Но его любили все, а он был рядом со мной, и… — он хрипло смеется, влажно вздыхает. — Я пришел после, ты знаешь? Когда они разморозили меня, я поехал в Бруклин и нашел его дом. Его родных. Он так и не вернулся, а я даже не мог им объяснить, почему пришел. Зачем.  — Как его звали? — спрашивает Солдат.  — Баки, — шепчет Стив едва слышно. — Баки. Что-то внутри Солдата дрожит и вибрирует, как задетая струна. Он отворачивается, наливает себе воды, сдвигает маску, опустошает стакан в два глотка и возвращает ее на место.  — Иди спать, Стив, — говорит он и уходит сам. Уходит. Он смотрит на свое лицо в зеркало. Подолгу. Джеймс Бьюкенен Барнс звучит примерно правильно. Он думает, что оно подходит, но… Чего-то не хватает. Он гонит от себя ответ — чего. Стив больше не рассказывает ему о войне. Он не спрашивает. Он просто рассматривает себя в зеркале после каждого разделенного ужина и видит Стива во сне каждую ночь. Он обожает эти сны. В них — Стив смеется. Не всегда, нет. Не каждую ночь. Но смеется. Стив больше не притворяется. Не при нем. Он заходит домой — в их квартиру — и с него словно стекает маска, обнажая совершенно пустое лицо, иногда искаженное сдержанным горем, а иногда незатронутое ничем, словно кто-то нашел Кресло и усадил в него Капитана Америку. Джеймса Барнса передергивает, когда он видит Стива таким, но. Что он может сделать? Он думает, что видел все худшее, но, оказывается, нет, потому что однажды Стив просто не встает с постели, просто лежит и смотрит в потолок болезненно сухими глазами, покрасневшими от недосыпа или от чего-то еще. Джеймс приносит ему воды, приносит кофе, приносит ужин — все остается нетронутым.  — Стив, — зовет он, когда темнеет, и тот вздрагивает, медленно, словно со скрипом поворачивает голову.  — Я, — говорит Стив и хрупко улыбается. — Я видел его в последний раз в этот день. Я ушел.  — Ты хотел уходить? — спрашивает Джеймс, и Стив улыбается снова. Но не отвечает.  — Баки, — говорит он зеркалу в пустой и совершенно тихой квартире. Зеркало не отвечает, но появившаяся на губах улыбка словно принадлежит кому-то другому. Стив ест, механически пережевывает спагетти, спасибо, что не вместе с вилкой. На это больно даже смотреть, как и на согбенную спину, на опущенную голову и пустое лицо с застрявшей на нем морщинкой между бровей.  — А, к черту, — говорит Джеймс, и Стив вздрагивает, поднимая взгляд. — Налей мне кофе, Роджерс.  — Вау, — язвительно откликается Стив, но встает. — Я все-таки достоин.  — Это все еще плохая идея, Стив, — предупреждает Джеймс в последний раз, когда кружка оказывается на столе перед ним. Стив вздергивает бровь. — Я… ничего не помню. На лице Стива ничего, кроме горькой насмешки и непонимания. Джеймс касается маски, почти цепляет край, но отдергивает руку. Он проверяет. Он каждый день проверяет и портретов Джеймса Бьюкенена Барнса, его портретов, в скетчбуке Стива становится все больше.  — Ну? — требует Стив почти зло. Джеймс может его понять. Наверное.  — Я, — говорит он, — просто, Стив, я… Стив поджимает губы, резко и зло выдыхает через нос.  — О, да блядь, сколько можно! Он пересекает разделяющее их расстояние в пару быстрых шагов — Джеймс едва успевает вдохнуть и не успевает отбить летящую к лицу руку — и сдергивает маску под хриплое:  — Нет! — Джеймса. Он хотел предупредить. Господи, Боже, он хотел. Лицо Стива теряет краски. Полностью. Он цепляется за стол, но сползает на пол, он смотрит, снизу вверх, потрясенно, ищуще. Его губы дрожат, и он дрожит весь, тянет руку и роняет ее, обхватывает себя за плечи, впивается в них пальцами, отпускает, снова тянет руку. Он не дышит. Джеймс видит, что он не может вдохнуть, видит, как дергается грудь, сжимается горло, шевелятся губы.  — Баки? Сипло. Сорвано. На последнем глотке воздуха. Джеймс мог бы спросить его, кто, блядь, такой Баки. Но в глубине души Джеймс знает ответ. Всегда знал. Он опускается перед Стивом на колени, позволяет ему взять в руки свое лицо и закрывает глаза.