Till I come marching home

Что-то не так. Джеймс, Баки, Солдат чувствует это всем телом, всем разумом, но никак не может понять — что. Он думает, проблема в нем, думает, что это все кровавый след, тянущийся за Зимним Солдатом через годы, но Стив отмахивается от вопросов, словно это бред, который противно даже слышать. Баки не со всем согласен — он делал это, он делал — но в то, что проблема не там, верит. Стив не умеет врать. Воспоминания возвращаются настолько медленно, что Баки не верит, не верит совершенно, что вернет их все. Стив не спрашивает его об этом, никогда. Даже если находит его дрожащим на кухне с запрокинутой головой в середине ночи, даже если Баки на автомате зарывается в подушку с глухим: «Дуган, отъебись», — Стив только вздрагивает и никогда ничего не говорит. Иногда Баки думает, что забыл что-то очень важное. Эти мысли растворяются при виде алых искусанных губ, неуверенно растягивающихся в слабой улыбке, когда Стив его видит.  — Привет, Бак, — слышит он каждый вечер, когда Стив входит домой. И это почти как раньше, но совсем по-другому, потому что лицо Капитана Америки все еще сползает с него, но на его месте остается что-то совсем другое. Не пустое. Не болезненное. «Надежда, — думает Баки однажды ночью. — Это надежда».  — Как мы познакомились? — спрашивает он у Стива за ужином, и тот слабо улыбается, дергает плечом, делает такой знакомый и такой неопределенный жест рукой.  — Эм… — содержательно говорит Стив, и Баки смеется, выплевывая глоток кофе на белую, накрахмаленную скатерть. — Ну, — неуверенно начинает Стив после паузы, — у меня был кордебалет. Девочки, актрисы, они, ну, это был фронт, да?  — Думаю, да, — вздергивает бровь Баки, и Стив краснеет.  — О, иди к черту! — он смеется тоже, постукивает вилкой по краю тарелки. — В общем, лагерь, ну и много мужчин. И они. Они проводили с вами время. Знаешь, танцы и все такое, — румянец становится гуще. — А потом нас перевезли в соседний город, и там был бар, в нем устраивали танцы, и как-то вечером ты дождался меня после выступления.  — Я пригласил тебя на танцы, Роджерс?  — Что? — Стив вскидывает голову, глаза расширяются, вилка падает на стол. — Нет! Нет, Господи, конечно же нет. Это было просто. Я не знаю. Ты хочешь еще кофе? Это грубый перевод темы, но Баки позволяет ему ускользнуть. В рассказе все равно есть что-то неправильное. Он не понимает — что.  — Ты носил колготки? — спрашивает он как-то с утра, засунув голову в ванную, где Стив чистит зубы перед зеркалом. Стив давится пастой, задыхается, кашляет, а потом красный с головы до ног швыряет в него полотенцем. Баки смеется.  — Это «да», Роджерс! — кричит он из коридора. — Я понимаю это, как «да». Стив не разговаривает с ним даже за ужином. Это того стоило.  — Возвращаться с войны тяжело, Джеймс, я понимаю это. И если тебе надо поговорить, если тебе нужна чья-то помощь…  — Уилсон, — перебивает Баки очень ровно. Сэм глубоко вздыхает, напрягается. Стив косится на них с дивана, и у него на лице написано, что он хочет добавить очень много слов. Очень-очень много слов.  — Я просто имею в виду, Джеймс, что это нормально. Проблемы — это нормально, рано или поздно…  — Я жив, Уилсон, — говорит Баки, и смеющиеся глаза Стива вдруг становятся серьезными. — Я помню, — слова приходится выдавливать, но они все же покидают рот, пусть и слишком тихие, и едва различимые, — войну. Взрывы. Выстрелы. Пахло гарью, и я думал, что не вернусь оттуда, но я жив, Уилсон, я жив. Сэм долго молчит.  — Это самый правильный подход, приятель, — наконец говорит он. Стив не говорит ничего.  — Что это? — спрашивает Стив, глядя на два одноразовых стакана на столе, как на что-то, оскорбляющее его лично и всю его семью. Баки думает, что это странно знакомое выражение лица, но не позволяет себе задержаться на этой мысли.  — Это, Роджерс, кофе. Кофе из двадцать первого века, знаешь, Роджерс. Тот, который чуть лучше военного дерьма на вкус. Стив смеряет его недоверчивым взглядом. Стив смеряет стаканы недоверчивым взглядом. Стив берет один из них и делает осторожный глоток.  — Отвратительно, — говорит Стив. Стакан он уносит с собой.  — Я принес кофе, — кричит Стив из коридора.  — Пей его сам, — хрипит Баки в подушку. — Это собачья срань, Роджерс, ты бегаешь в собачью срань.  — И пончики, — добавляет Стив.  — Я тебя ненавижу, — бурчит Баки подушке. Он встает. Сэм смотрит на них обоих своим взглядом консультанта-из-ветеранского-центра. Осуждающе качает головой и тяжело вздыхает. Это смотрелось бы внушительнее, если бы не нарисованный зубной пастой сокол у него на лбу. Баки тащит их на Кони-Айленд, потому что Баки может потащить их на Кони-Айленд, потому что Кони-Айленд на месте несмотря на прошедшие годы, и они живы, и он не очень помнит, почему хотел колы и хот-догов отсюда, но он все еще хочет. Он все еще хочет. Вкус неправильный, он не тот, но это все равно хорошо.  — Боже, — говорит Сэм, глядя на них, перемазанных кетчупом и горчицей, запихивающих в себя по четвертому хот-догу, — вы отвратительны. Стив мычит что-то с набитым ртом. Баки смеется и крошки еды летят Сэму на футболку. Тот только возводит глаза к небу. Стив рисует. Теперь Стив рисует его в открытую и с натуры, кое-как угнездившись в слишком маленьком для него кресле, и Баки хочется смеяться каждый раз, когда он это видит. Смеяться, а еще… а еще…  — Я не спал с ними, — неожиданно говорит он в воздух, и Стив отводит карандаш от бумаги, поднимает голову.  — Что? — он беспомощно моргает. — С кем?  — С Дот. И с Молли. И с Долли тоже. Стив моргает снова, несколько раз подряд.  — Там… не было Долли, — осторожно произносит он.  — Я не знал, как их всех зовут, — признается Баки и вытягивается на диване. — Они приходили ко мне на ночь, но я с ними не спал, только разговаривал.  — А, — говорит Стив, откладывает скетчбук и идет варить кофе. Что-то неправильное в его лице.  — Я спал с тобой, — шепчет Баки в темный потолок в темной пустой комнате ночью. Он почти уверен. Почти. Он сомневается. Он не доверяет своим воспоминаниям. Он не доверяет себе. Это просто ужин.  — Передай соль? — просит Баки. Стив передает.  — У нас есть кетчуп? — спрашивает Баки. Стив кивает и ногой подцепляет дверцу холодильника, чтобы Баки мог достать бутылку.  — Тебе кофе с сахаром или без? — спрашивает Баки.  — С сахаром, — отвечает Стив.  — Кто из нас первым полез целоваться? — спрашивает Баки. Стив открывает рот и закрывает его совершенно беззвучно и густо краснеет.  — Молоко добавить? — спрашивает Баки. Стив с очень-очень звонким звуком роняет голову на стол. Ну, Баки никогда не сомневался, что она пустая. У Джеймса Бьюкенена Барнса очень много родственников. Он не узнает даже тех, кто уже погиб. Даже на фотографиях. Даже своих отца и мать. Это больно.  — Это был ужин, — говорит Баки как-то за завтраком, глядя в окно на броуновское движение машин и людей в большом городе. — Мы только вернулись из боя, я пиздец как хотел спать, поэтому почти не обратил на тебя внимания, но в первый раз я увидел тебя тогда. За ужином. Стив смотрит на него с чем-то болезненно-отчаянным в глазах.  — Я думал, у тебя под костюмом вата, — говорит Баки и улыбается потолку, слыша свистящий выдох Стива в кресле. — Ну, под тем трико.  — Бак… — хрипло говорит Стив. Телефон взрывается надрывной сиреной Мстителей.  — Я все равно не мог перестать смотреть, — произносит Баки задумчиво. Наверное, его почти не слышно из-за сирены, но Стив все равно подходит, наклоняется, опираясь ладонью о спинку дивана, и заглядывает в глаза. Баки улыбается ему. Стив закрывает глаза, выдыхает что-то неразборчиво-матерное и бежит собираться. Ну, да. Мстители. Мир в опасности. Баки насвистывает «Звездно-полосатого человека с планом», когда Стив выбегает за дверь. Стив показывает ему средний палец через плечо над щитом. *** Это ошибка. Стив понимает это в тот момент — тот самый момент — когда закрывает глаза и представляет Баки, и картинки накладываются, потому что он пытался нарисовать сержанта Барнса еще военных лет до этого, а потом Баки, Солдат, улыбался ему за ужином и облизывал губы, и Стив видит словно отпечатанный на веках изнутри образ: прикрытые глаза и полуоткрытые пересохшие губы Баки, почти слышит срывающийся с этих губ стон. Память. Чертова память. Он беззвучно стонет, вытягивает руки по бокам и смотрит в потолок. Фыркает, потому что — не отпускает. Решает почти бездумно поправить полутвердый член в боксерах, и это ошибка, о Боже, это такая ошибка, потому что свежей волной возбуждения накрывает еще сильнее, и он беспомощно открывает рот, задыхается, запрокидывает голову на подушке и на мгновение крепко жмурится. Нет, нет, не сейчас, не когда он в чертовой соседней комнате. Стив отдергивает руку и сжимает кулаки так сильно, что ногти до боли впиваются в ладони. Ему надо отвлечься. Он должен отвлечься. Он должен просто заснуть. Это не работает. Овцы не желают прыгать через забор, а любой другой образ рано или поздно превращается в Баки: Баки военных лет, закидывающего ему руку на плечо и тепло смеющегося, вот этого Баки, Баки из соседней комнаты, вздергивающего бровь и криво улыбающегося. Это всегда Баки. Боже, он попадет в ад за это. Боже, Баки убьет его за это. Стив трагически вздыхает, но опускает ладонь на боксеры и гладит себя сквозь ткань, как школьник, как последний мудак, потому что перед глазами Баки и в соседней комнате Баки, и рука на члене — вот совсем, вот никак — не поможет ему остановиться. Он чувствует себя таким напряженным, что почти вибрирует от этого напряжения, Господи, он просто не может, не может, не может… Он снова запускает руку в трусы и обхватывает себя, дрожа, почти задыхаясь. Это очень остро, и это было так давно — Боже, так давно! — что почти незнакомо, и так хорошо. Он прерывисто выдыхает, гладит, сжимает. Перед глазами стоит лицо Баки, влажные губы, горящие глаза. Баки смотрит на него, Баки скользит руками по его груди, накрывает ртом сосок, царапает спину. Баки такой узкий и такой горячий… Он кончает раньше, чем осознает это, с тихим, почти удивленным вскриком, и замирает, все еще сжимая себя, смотрит в потолок с колотящимся сердцем и совершенно пустой головой. Смущения — нет. Сомнений — нет. Вины — нет. Они придут позже, он знает, но сейчас нет ничего. Только блаженная пустота, частящее сердце и сладкая дрожь во всем теле.  — Слушай, Роджерс, — тихий голос рядом заставляет его подпрыгнуть с совершенно не мужским взвизгом и прижать к груди испачканную спермой руку. Блядь. — А предложение отсосать еще в силе? Блядь. Да. Блядь.  — Баки, — тупо говорит Стив. Больше он ничего не говорит.