Психуюшка

      Что обычно происходит в психлечебницах? Одни пациенты ходят в смирительных рубашках, другие под ручки с санитарами, третьи бьются лбом об стену? В Мичиганской психлечебнице не наблюдалось, по крайней мере, первого и третьего. Особо буйные пациенты содержались в закрытых палатах практически двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Одного такого пациента, Гэвина Рида, в некоторые дни выпускали из палаты и так же под руки, заранее заключённые в плен наручников, вели в кабинет главврача, который особо внимательно следил за состоянием этого необычного пациента. Правда, непонятно, чего главврач пытался добиться?.. Разве что, ему доставляло удовольствие наблюдать каждый раз новые эмоции тяжело душевнобольного человека?       – Хотя никакого прогресса не наблюдается, его состояние помогает нам в изучении новых граней психиатрии. Однако и это не даётся легко, – вещает главврач для небольшой здравоохранительной комиссии во главе с заслуженным практикующим психиатром штата, Джеймсом Рэйкетом. Комиссия вознамерилась проверить, как в этой лечебнице обходятся с пациентами.       Пока комиссия была более-менее довольна. Элайджа Камски сопровождает своих гостей к палате того самого Гэвина Рида, дверь которой была оборудована системой рации и небольшим окошком, чтобы общаться с пациентом через дверь. В белой, тесной, пропахшей хлоркой палате творился хаос. Матрац, одеяло и подушка свёрнуты единой формой и расположены на подоконнике узкого окна, на котором была двойная решётка, установленная после двух попыток побега. Стандартная кровать перевёрнута буквально с ног на голову и расположена вертикально стене.       На получившейся из спинки кровати перекладины, ставшей турником, выполняет подтягивания молодой мужчина. Его сильные руки с очерченными мускулами крепко держатся за импровизированный тренажёр и покрыты испариной, поблескивающей в лучах дневного солнца. На нём белая майка, вдоль которой спереди и сзади проступила влажная линия от того же пота: Гэвин явно выполнил уже с две сотни подтягиваний, – и белые штаны, слабо сидящие на бёдрах и открывающие серую полоску нижнего белья и тёмную полоску волос от низа живота, между нижней парой кубиков пресса. Дыхание молодого пациента уже чуть сбившееся, на лице недельная щетина, брови сведены к переносице, и лоб так же поблескивает от пота.       – Гэвин, здравствуй, – обращается доктор Камски к своему пациенту, включая кнопку рации.       Гэвин оставляет свой тренажёр, опускаясь на ноги, разминает кисти рук, затем шею, ставит ладони на узкие бока и поворачивается к двери. Из-под упавших тёмных прядей на Элайджу устремляются светлые, абсолютно безумные глаза, обрамлённые тёмными кругами от бессонницы и недоедания.       – Ах, доктор Камски, – Гэвин приветливо, как всем кажется, улыбается. Но улыбка его – жуткая в самом прямом смысле этого слова, показывающая все острые и опасные зубы, под которыми уже была прогрызена глотка одного санитара. У Камски от неё на затылке волоски встают дыбом. – Как ваше колено?       Элайджа сглатывает ком и отпускает кнопку рации, обращаясь к комиссии:       – Неделю назад он воткнул мне шариковую ручку в колено, – после чего снова обращается к Гэвину, включая рацию. – Хорошо, Гэвин, спасибо. Ты не забыл про приём медикаментов?       Гэвин не отвечает, вытягивает руку вперёд и оттопыривает из кулака средний узловатый палец, другой рукой убирая с лица влажные волосы и разворачиваясь к двери спиной. Комиссия краем глаза рассматривает особенного пациента, в то время как Элайджа ведёт их дальше, а после них палату посещают двое санитаров.       Дэвид Аллен отличался особой силой и грубостью в отношении с пациентами, а потому был назначен практически личным санитаром такого буйного пациента, как Гэвин. Ричард Перкинс такими качествами, как Аллен, не славился, но тоже мог сдержать ярость Рида.       – Пора принимать лекарства, Гэвин, – Аллен протягивает пациенту маленький мерный стаканчик с жидким сильнодействующим снотворным и, к тому же, ослабляющим разум, то есть позволяющим демонам вырваться наружу.       – Я не буду это пить, Дэвид, – Гэвин стоит во всё той же открытой позе и смотрит жёстко и упрямо в глаза санитара. – Даже не надейся.       – Тебе нужно это выпить, сам знаешь. Иначе хуже будет, – раз за разом Гэвина пичкали медикаментами насильно, и этот не стал исключением. Удар дубинкой по животу, затем по спине, хватка на шее, прижавшая тело к стене, затем хватка другой руки на челюсти, силой открывшая рот, и омерзительный вкус лекарства во рту; челюсти парня так же насильно сжимают, заставляя проглотить снотворное. – Я же предупреждал. Наведи здесь порядок, – мирно и будто сочувствующе проговаривает Дэвид, поднимаясь от Гэвина, которого стремительно покидали силы, и уходит вместе с Ричардом.       Гэвин судорожно обхватывает свои колени, сглатывает вязкую слюну, заходится дрожью, кусает до боли губы, сжимая челюсти, сдерживает тошноту, потому что блевать лекарствами строго запрещено, ведь от этого будет ещё хуже. Желудок сворачивается в морской узел, а глаза смотрят в стену напротив, будто ждут, что около неё появится кто-нибудь ещё...       И появляется.       – Они прячут меня от тебя. Они лжецы, – маленький, улыбчивый мальчишка лет тринадцати с непослушными кудряшками стоит у стены и говорит вполне взрослым, юношеским голосом. Таким Гэвин запомнил этого человека. – Я за окном. Ты видел. Ты же видел. Прыгай! – мальчик вдруг предстаёт подросшим, истекающим кровью. Но голос по-прежнему оставался взрослым. Гэвин не осознавал происходящего, но знал: этот парень приходит к нему не в первый и не в последний раз. – Ты меня не любишь. Ты тоже врёшь! Если бы любил, нашёл бы меня! Они прячут меня от тебя. Прямо под носом. Я рядом, – галлюцинация исчезает, сто́ит только Риду отрубиться.       Знакомый голос пробивается сквозь сон, рубит по остаткам разума, здравого, но гнилого под самый корень. Раньше этот голос согревал и оберегал, звал за собой, но теперь только и делает, что обвиняет Гэвина, винит его во всём и осуждает, будто бы это он не любит Рида.       Если бы любил, давно бы нашёлся...