за янтарным бортом

— это закончится когда-нибудь? — хината уткнулся лбом в свои сложенные на столе руки и внутренне сокрушался, пока не услышал чужой издевательский смешок. — уймитесь, — ямагучи выглянул из-за страниц учебника всего на жалкую секунду, но этого хватило, чтобы и хината, и цукишима, сидящие от него по обеим сторонам, все же переглянулись уничтожающими взглядами и вернулись к учебе. но сегодня день совершенно не располагал к занятиям, и пусть ямагучи в который раз скажет ему, что плохой погоды не бывает, а тем более таковой не бывает для учебы, хината был бы с ним не согласен. ведь здесь, в хорошо обставленной библиотеке, мысли его были загружены и другими размышлениями одновременно с теми, которые до сих пор волнуют его намного сильнее, чем, возможно, несданное эссе по истории древнего мира. и от этого всего в голове был сплошной бардак и боль, потому что не думать об учебе и выступлениях было невозможно, но и выкинуть из головы “прости, у меня снова нет времени”, сказанное буквально вчера вечером, было еще невозможнее. тем более было сложно не думать о взгляде, брошенном как бы исподлобья - янтарные глаза смотрели так отстраненно, словно хинаты просто напросто и не было там. как будто эти слова были сказаны и не ему вовсе, а кому-то другому. и чем яснее хината осознавал, что по непонятным ему обстоятельствам человек, с которым у шое, казалось бы, уже выстроилась некая степень доверия, снова вернул их общение на первоначальную точку, внутри своего тела становилось тесно. он ведь не совершал ничего такого. не лгал, не предавал доверия, помнил, что не всегда на все есть время. он просто хотел внимания. — что ты делаешь? — в реальности его голова болела сильнее, а внутри стало еще теснее, и хината был не рад, что голос ямагучи вернул его сюда. — ничего, — рука взметнулась к волосам, пропуская через пальцы огненно-рыжие пряди. однако, как назло, тадаши знал, что не стоит верить чужому потерянному виду, и с подозрением прищурился, глядя на то, как несколько секунд назад его друг рисовал полоски в черновике, смотря на одну и ту же строчку учебника несколько минут. — вот именно, — ямагучи вздернул бровь и позволил себе небольшую улыбку при виде растерянного хинаты. его друга что-то беспокоило, и в этом не было сомнений. и даже цукишима, который никогда не переспрашивал, не интересовался повторно и, казалось, всегда верил в чужие слова, знал, что дело совершенно не в том, что хината не высыпается. ну или что-то такое же примитивное, что мог сказать шое в надежде отвести подозрения. — нашел что-то важное? — головная боль отступила, и хината, пытаясь осторожно отвлечь внимание от своей рассеянности, заглянул в тетрадь ямагучи. он прекрасно знал, что с тадаши этот фокус не пройдет, но искренне надеялся, что он позволит ему это хотя бы в этот раз. и тот позволил. — если бы, — друг вздохнул и закрыл учебник, сразу же открывая другой. — не могу поверить, что она задала эссе, не разрешив пользоваться интернетом, только лишь библиотечными экземплярами. хинате это не казалось таким катастрофичным, потому что в интернет он все же заглядывал, но участливо кивнул, разделяя чужую боль. но ямагучи лишь мотнул головой и вернулся к учебе, склоняясь над конспектом, из-за чего хинате открылся вид на почти гиенившего цукишиму. он прочитал весьма четкое “неудачник” по чужим губам и, закатив глаза, показал средний палец. они оба почти вздрогнули, когда тадаши с явным недовольством гневно захлопнул учебник, ловя на себе предупреждающий взгляд библиотекарши. кажется, с занятиями на сегодня закончено, и хината искренне был этому рад. шум коридора был достаточным контрастом, чтоб даже хината поморщился от резкой смены тишины библиотеки на гомон студенческой жизни. хината с наслаждением потянулся, разминая спину, и втроем они направились прямо по коридору в сторону юридических аудиторий. слегка вздрогнув от хлопнувшей за спиной двери, цукишима после секундного молчания начал: — я слышал здесь кое-что, — на долю секунды скосив взгляд на хинату, он продолжил. — насчет ближайшего месяца. — ну и к чeму ты это? — ямагучи свернул в сторону автомата с напитками, и хината с цукишимой, конечно, увязались следом. поправив капюшон толстовки, цукишима признался: — друг моего брата был у нас прошлым вечером. а они часто забывают запереть двери и быть тише, когда обсуждают что-то идиотское. и в этот раз они говорили слишком громко, — цукишима закатил глаза и, кажется, сам того не заметив, приложил телефон к терминалу на автомате, оплатив холодный кофе тадаши. тот пожал плечами и, ничего не говоря, взял выпавшую банку. — и что в итоге? — хината ответил на пару сообщений от гошики и убрал телефон в карман. — подслушивать чужие разговоры плохо, мама тебя не учила? — эти идиоты сами виноваты, что разорались на весь квартал, — цукишима цыкнул, но все же решил закончить рассказ. — они очень эмоционально говорили о турнире. что-то про игры. и кое-кто там тоже участвует. цукишима, едва касаясь чужого подбородка пальцами, повернул голову хинаты в нужную сторону: у компьютерных классов, ничем не увлеченный, стоял кенма, опустив взгляд себе в ноги. хината явно обрадовался встретить того в коридорах большого университета, но когда объект его внимания не заметил его, даже подняв взгляд, выражение радости стремительно сошло с его лица. — да, у него мало времени в последние дни, — хината лишь слабо дернул плечом от понимания того, что кенма совсем ничего не сказал ему про турнир, и пошел дальше. он не увидел, как его друзья переглянулись и цукишима поджал губы. — вы идете? — хината подождал, пока они в несколько шагов нагонят его и попытался вернуть себе прежнюю безмятежность. больше они эту тему не поднимали. и хината искренне, свято надеялся, что у них все хорошо. ведь хината был единственным, кто всегда надеялся. и цукишима с ямагучи это, несомненно, знали. как и то, что, если хината не хочет видеть проблему, это не значит, что ее нет. или что, если он не желает признавать, что проблема есть сейчас, это не значит, что она не появится. но также они не знали, что хината, на самом деле, все видит. если он вдруг перестанет видеть, он не знает, как поведет себя его сердце. *** — у тебя что-то случилось? — пробасил вакатоши прямо над хинатой, отчего тот слегка дернулся и запрокинул голову, смотря на солиста. — совсем нет, просто не выспался, — шое еще раз изменил расположение микрофона и неловко почесал щеку. — тогда не отвлекайся, мы не можем прогнать песню уже пятый раз, потому что ты все время на что-то отвлекаешься, — запричитал гошики, перекручивая палочки в руках. — у тебя на личном ничего не происходит случайно? вопрос выбил из-под хинаты землю. почему они все вообще спрашивают? у него ведь все просто замечательно, не правда ли? да и что может пойти не так? но, отбросив все эти ненужные вопросы, он лишь улыбнулся цутому и понял, что следует подумать о кое чем другом. о том, что действительно важно. хината шое был уверен на девяносто восемь процентов в том, что все это абсолютно нормально и что все разрешится. и совершенно неважно, как. все просто станет лучше. он был убежден, что кое-кто, всю жизнь сторонясь подобных отношений, просто пытается привыкнуть. этот человек был его загадкой с глазами цвета янтаря и потерянным временем. так сложилось, что хината, сердце которого бьется быстрее из-за человека, которого сейчас он даже не может поймать, был слишком умен и в это же время безнадежно глуп. и это он знал лучше всех на свете. — понятия не имею, почему не подходит. как-то оно не вяжется, что ли, — гошики, казалось, совершенно забыл о своем вопросе, но заставил хинату задуматься на целых несколько минут, и его мысли уже ушли в сторону музыки. — Ну… — вот здесь, — тык пальцем в бумагу, — здесь и здесь, — ушиджима безжалостно разнес ночные труды гошики в пух и прах, отходя к своему месту. — у тебя ошибки. подбери нужный ритм, и тогда можем быть свободны. гошики схватился за волосы и, словно ища поддерживающего взгляда, посмотрел в сторону хинаты. часто шое напевал что-то себе под нос или делал что-то подобное, в общем, возле него редко когда было тихо. но сейчас вокруг него клубилась тишина - его рука все еще покоилась на стойке микрофона - и, кажется, впервые за все время в его глазах читалось смирение. погруженный в себя, он не сразу откликнулся на предложение ушиджимы прогнать его партию еще раз. но, на удивление, все, что делал хината после, было без единой ошибки. чем меньше он думал о собственном голосе и звуке струн, тем четче были его движения. теперь его мысли занимало совсем другое. и гошики понял, что это была вовсе не музыка. *** темнота на улице, разбавляемая золотым свечением фонарей, невольно побуждала задаваться вопросом о расписании автобусов, но в голове хинаты шое вопрос был совершенно другой. точнее, мысли были совершенно другими, и он никак не мог сложить их в вопрос. экран разбитого телефона освещал его лицо синеватым свечением, и хината хотел, чтоб ему все это только показалось: весь оставшийся день он не получил никакого ответа. и пусть сутки пролетели для него достаточно быстро, он не знал, были ли они таковыми для кенмы, и почему тот не нашел времени хотя бы для одного сообщения. по его плечу, словно наигранно, кто-то похлопал рукой. хината дернулся, желая стряхнуть с себя наваждение чужих касаний, и его взял озноб. шел он к автобусной остановке в двояком состоянии. с одной стороны, внутри крепко сидело чувство волнения из-за того, что он совершенно не успевал за развитием событий, в которых, несмотря ни на что, он принимал непосредственное участие. и это только путало его, ведь все-таки не так давно, буквально сегодня, он всем с точной уверенностью в собственных словах говорил, что ничего и не происходит. впрочем, так оно и было, потому что буквально ничего не происходило. но, так и не получив никакого ответа на свое предложение, он понял: что-то все же происходит. хотя с другой стороны, его почему-то не покидала удивительная легкость. Пускай он и переживал по поводу всего этого, в нем не переставала теплиться надежда на то, что все наладится. эти две противоречивые эмоции как-то удивительно уживались внутри него, что, казалось, ему на миг самому стало тесно. так и было. каждый раз, когда он задумывался над этим, внутри поднимались волны волнения и спокойствия и, вытесняя самого хинату, бушевали еще некоторое время, пока не позволяли шое вернуться обратно и думать о чем-то другом. и хината думал, покорно признавая это затишьем перед бурей, к которой он совершенно не будет готов, потому что даже ему, казалось бы, хозяину своих мыслей, ничего не было ведомо, когда буря из противоречивых эмоций внутри вновь поднимется, а сам он окажется за бортом. но не в этот раз. сейчас хината был весь в себе, прекрасно чувствуя и легкость, и тяжесть. и был уверен, что, так или иначе, он доберется до ответа. — я же могу просто задать вопрос в лоб, не так ли, — пробубнил он сам себе, смотря на время. было не поздно, но темнело рано, что вызывало у хинаты легкий диссонанс. плотнее укутавшись в пуховик и стряхнув мелкие снежинки со своих волос, шое решился на, наверное, самый важный поступок за прошедший месяц. это не было обычной импульсивностью, рвением чувств или слепой обидой. хината абсолютно точно чувствовал, что так правильно, и, стоило ему сесть в автобус, едущий в противоположную сторону от его дома, это ощущение только укрепилось. как и то, что, чем бы все это ни кончилось, это будет правильно. и даже стоя на пороге чужой квартиры, не в силах набраться смелости и нажать на звонок, чувство правильности никуда не ушло: мешало ему обычное волнение. чудом удержав на лице выражение счастья, хината во все глаза уставился на дверь, не веря тому, что все же делает это. безусловно, говорить все напрямую в лоб было именно в его стиле, но сейчас это казалось необычным, потому что… просто потому что. и когда на пороге появился кенма, уставившись на хинату в немом вопросе, внутри у шое защемило от переливающейся нежности. они так и стояли, поглядывая друг на друга, словно на глупые недоразумения, пока хината, ярко улыбнувшись, не заговорил первым: — впустишь? — он не хотел получить в ответ ничего, всего лишь слабую, искреннюю улыбку. но кенма лишь безразлично кивнул и, словно не желая показаться бестактным, отошел с прохода, пропуская нежданного гостя в квартиру. они молчат минут десять с того момента, как кенма вновь сел за игру, взяв в руки джойстик. нет, хината вовсе не обижался, зная, что, стоит козуме немного войти в темп игры, он обязательно заговорит. и он ждал. но прошло еще десять минут, а потом еще и еще. но кенма молчал, словно хинаты здесь не было вовсе. — ты так и собираешься молчать? — на выдохе произносит хината, с ногами забравшись на чужую кровать. и получилось это так жалобно, словно не он часом ранее горел всепоглощающим оптимизмом. хината ждет, прислушиваясь к каждому шороху, но натыкается лишь на жестокое, будто бы безразличное молчание, выражающее все и в это же время ничего, оставляя младшего надеяться на лучшее. но, сколько бы проклятой цукишимой не была его оптимистичность и некая наивность, хината уже давно понял, что, на радость другу, все это трещит по швам. — ты слышишь меня вообще? — он резко возникает перед самым лицом козуме, до конца не веря в происходящее, и натыкается на чужой беспристрастный взгляд. — ты будешь со мной разговаривать? или снова станешь делать вид, что меня не существует, как ты это и делал последнее время? но тот смотрит стеклянным глазами, и хината чувствует, как внутри него все рушится. — я не хочу обсуждать это сейчас, шое, — кенма слегка нахмурился, и это было единственной эмоцией, которую хинате удалось получить от него сегодня всеми своими словами. но в контрасте с этим всего одно предложение от кенмы вызвало просто бурю. и сейчас внутри хинаты ей совершенно не было места. — тебе совершенно неважно, что было между нами? — с горечью в голосе заплетающимся языком спрашивает он, позволяя кенме простое “что могло бы быть” читать между строк. — да перестань ты играть! даже когда хината выхватывает из его рук джойстик, козуме молчит со все тем же стеклянным взглядом, и хината просто разбивается о замерзшие глубины, рассыпаясь янтарным треском. — возможно, ничего и не было? — десятки эмоций были в его голосе до этого, но сейчас это звучало только лишь разбито и отчего-то виновато, и хината хотел ударить себя за эти слова, но стоически смотрел в чужие глаза, словно и не жалея. на лице козуме отразилась некая обреченность, которую получилось трактовать точно не в свою пользу. и от этого стало еще страшнее. хинате хотелось, чтоб тот заговорил, но ему претила мысль о том, чтоб заставить кенму сделать это. но в это же время он желал, чтоб юноша, сидящий перед ним, сам хотел все рассказать. и, получается, хината знал, чего хотел, но одновременно не знал вовсе. — возможно и не было. но ты мне нравишься, — кенма хочет скривиться, потому что ему нелегко произносить это, но он сдерживает порыв. — неужели этого недостаточно? хината лишь поджимает губы, усиливая хватку на джойстике, пока не приходит в себя и, разжав по ощущениям окаменевшие на чужой вещи пальцы, не уходит из квартиры. только гордость не позволяет ему обернуться и велит оставить козуме в таком же гордом одиночестве. и тот остается. но с мыслью, что все-таки нет, не достаточно.