Дорожка от пороха.
22 ноября 2021 г., 19:04
Редактирование приветствуется!
В этот день даже сны его были лихорадочны, как яркие огоньки проезжающих под окном автомобилей. Руки чесались схватиться за лезвие; незаметно оно оказалось тёплым, почти горячим, словно только что его опустили в кипящую воду. Как алюминиевая ложка. А свет от фар играл на потолке причудливым зайчиком. Путь этого лучика напоминает человеческий: крутится из стороны в сторону, пытается убежать, вырваться из отзеркаленной оконной рамы, а выходит кое-как. Возвращается, снова прыгает и исчезает в призрачной ночной тишине. Говорящие головы периодически появлялись в районе подоконника. Первый этаж, суббота, все возвращаются с работы. Уль уже давно позабыл, каково это — вертеться в бесконечной центрифуге с красноречивым названием métro, boulot, dodo. Зашили им в сознание социальные установки современного общества, а они и глазом не моргнули — только вот шов неровный оказался. Периодически оттуда выползают всякие нечистые, бросаются на прохожих взглядом, словом, реже — действием. Еще страшнее, если остаются внутри и разъедают своих хозяев ядовитыми клыками. Рутина опасна для жизни. Из раздумий Уля вывел новый персонаж в многосерийном ситкоме «жизнь муравьёв в городе» — высокий, но худощавый, юный, кажется, в отличии от вышеназванного. Разделяет их примерно лет двадцать, не меньше. То ли показалось, что мальчишка совсем молодой, то ли внутренняя его составляющая хорошела на глазах. Захотелось подойти к окну поближе, да напугать страшно — так увлеченно рассматривает карту в телефоне и пытается найти, что написано на ближайшей вывеске. Иностранец. Скорее, инопланетянин. Улю на мгновение причудилось, что объект его раздумий посмотрел к нему в окно, увидел сквозь темноту встревоженное лицо, будто потянулся рукой, но вовремя одумался. Мало ли маньяк какой-то. На улице было не так холодно, чтобы закутываться в два шарфа и стоять посреди всей этой мишуры и трогать покрасневший нос. И всё-таки шторы не спасли, да и мрак тоже — мальчик смотрел. Как на приближающееся чудовище. Пытался выискать, прячется ли в берлоге живое существо. И тут он нырнул в подъезд одного из домов этого шумного города. Как раз в тот, где жил Уль. Ему хорошо было знакомо ощущение потерянности, он и сам проходил через него, когда только-только приехал в Россию. Даже по сравнению с самыми депрессивными странами мира, с печальным прошлым и скудной историографией, этот уголок земного шара напоминал дыру. Буквально чёрную. А вокруг неё спутниками кружили еще несколько стран — таких же умственно отсталых, как и их мать. Уль не справился со своим любопытством, накинул на себя свитер и теплые штаны, вылез на лестничную клетку. Услышал шаги, негромкие, но уверенные. А потом на лестничном пролете показался голубоглазый. Именно голубоглазый — теперь Уль мог разглядеть цвет его глаз. Он с кем-то поговорил наверху, вероятно с домоуправительницей, но, не найдя у неё поддержки, решил позвонить в первую попавшуюся дверь — второй этаж, пятая квартира. — Извините, почему тут нет лифта? — сказал мальчишка с приятным, европейским акцентом. — а тебе высоко подниматься? — спросил Уль и тут же узрел перемену настроения в своём собеседнике. На «ты» он отреагировал как бык на красную тряпку. — успокойся, я тебе в отцы гожусь. Куда? Совсем потерялся. Потрогал родинку на щеке, будто та собиралась улететь, как муха. Ну и где логика во всех его умозаключениях? — Ты поднялся наверх, чтобы спросить, как пройти на другой этаж? Или почему отсутствует лифт? — Уль посмотрел на этого пришельца как на своё отражение и остепенился, понял, что давит. Подошёл, а тот осел на ступеньки грустно. Заплакал вдруг. — Откуда ты? — спросил Уль по-немецки и увидел прекрасные, чистые глаза, а ещё удивленно приоткрытые губы. Им он уделил особое внимание. — Я из Моншау, вряд ли знаете. То есть, знаешь… Зови меня Эмиль, можно просто Эми. «Просто Эми» протянул руку с длинными, тонкими пальцами, а Уль уже практически слопал её хозяина своим взглядом. Нужно оставаться галантным, такая птичка залетает не каждый день. А похож Эми на героя из сказки — в своей пухлой куртке, шарфах и шапке он походил на подростка, совсем ещё зелёного. Растение. — Приятно. Более нелепого разговора он себе представить не мог. Что делать дальше — известно только избранным, а ему, негодяю и раскольнику, осталось сидеть у берега и ждать у моря погоды, мало ли соизволит выйти солнце из сизых облаков. — Я поступил сюда в университет, получать второе высшее, — Эми посмотрел на него с внезапной нежностью, юношеским увлечением. — Мы с подругой решили снять новую квартиру, это было гораздо сложнее, чем я думал… Этот дом старый… но по-своему красивый. Мне приглянулся. А женщина, с которой я разговаривал, как оказалось, обманула меня. Сначала она была добра и даже доброжелательна, а потом вдруг стала всякие отговорки мне подбрасывать… Мол, приезжай сегодня посмотреть комнату, а потом «нет, я уже занята». И так третьи сутки. А теперь она выключила телефон… А я ехал сюда с другого конца города, и… Уль больше не мог слушать это. Он просто повел его к себе в квартиру, забросил как мешок и прикрыл дверь. Эми замёрз, устал, почти не мог стоять. Еще пытается что-то объяснить ему, вежливый ведь, добрый. А Улю это уже всё равно, он стоял в воцарившейся тишине и слушал частое дыхание Милли — так он его прозвал мысленно. — Это… как понимать… Только вымолвил мальчишка и оказался в руках Уля. И тут он начал понимать, что с ним произошло. Слишком знакомый голос, знакомые черты лица, запах, мягкая кожа… Как в горячечном бреду, в болезненно-мутном наркотическом приходе, он воочию видел того самого студента, который вечно сидел за первой партой и задумчиво рисовал на полях чертежи маленьких домиков. Выходили они чересчур объемными, выпуклыми, кругловатыми. Только Уль всегда делал так же, когда задумывался, после встречи с ним. А Эми и не обращал на него внимания. — Господь бог, да я тебя знаю… Сошлось всё. Так бывает только раз в жизни. Нелепо, глупо, по-дурацки. Один и тот же человек приходит дважды, оказывается случайно в том же доме, на той же улице, с теми же каштановыми волосами и повзрослевшим взглядом. Сколько же лет он спал, сколько заблуждался? Или всё это галлюцинация, косолапая шутка природы? Милли ничего не ответил, только отошёл немного, а затем наконец снял куртку. Он не помнил его, нисколько. Разве что возраст должен был намекнуть ему на их связь, на то, как они целовались однажды в клозете университета, а потом умоляли друг друга не повторять это недоразумение снова. И оно правда прекратилось, как ручей, внезапно задвинутый плотиной, как солнце, закрытое пеленой облаков и периодически навязчиво выглядывающее из-за них, чтобы точным прицелом направить свои лучи в воду. Уль каким-то воспаленным, переразвитым ощущением хотел его коснуться. Так долго ему не удавалось отказаться от мыслей о нём, так сильно он влюбился в этого самого мальчишку. И вёл он у него пару уроков, а потом ушёл вовсе, да и по той же самой причине! Вдруг злость завладела Улем, горькая-прегорькая обида. Такая находит лишь тогда, когда на грани разочарования протягиваешь руку тому, по чему очень скучаешь, зная, что как раньше уже никогда не будет, а чтобы начать всё с начала, придётся стереть память. Эми боялся, сторонился, а потом сам наконец поддался, позволил себя сначала приласкать, а потом поцеловать. Может, и разум его был чист, а сердце порочно билось в груди, тело помнило старые чувства. Мимолетную интрижку, коварную проделку на двоих, рандеву с закрытыми глазами. Не зная ни последствий, ни причин; только пальцы дрожали нервно. Уль поцеловал его глубоко, влажно, наслаждаясь, возможно, последним, что могло принести ему удовольствие в этой жизни. Пятый год депрессивного эпизода, антидепрессанты, нейролептики. А теперь и мания, жутко давящая тишина внутри исчезла, и теперь Улю хотелось кричать, вопить от страха перед появлением признаков жизни — томления в груди. Боже, это ведь просто мальчишка — чужой, очевидно занятый делами поважнее. Но такой мягкий, был бы он с ним навсегда… А последнее он вслух произнёс, потому что Эми остановился, а потом начал неторопливо раздеваться. Когда не оказалось на нём ни куртки, не толстовки, а перед Улем предстала стройная фигура, он соизволил посмотреть ему в глаза. В них было что-то неясное, неразумное, почти безумное, словно Уль нечаянно заразил его своей лихорадкой. Преследовало учителя страшное чувство, что вот-вот что-то треснет внутри Милли, надломится, а потом расколется и взлетит в небо белой птицей. Кажется, они оба были настолько душевно больны, что сейчас нуждались друг в друге так сильно, что трещали кости и пульс был слышен в ушах. Уль довел его до спальни, гладил, слушал его нетерпеливые вздохи; в этом скромном, юрком человечке было столько спеси и бунтарства, будто сейчас перед ним стояла настоящая революция, которую необходимо было сделать и непременно отправиться на каторгу, сбывать своё сибирское наказание. Уль не отрывал взгляда от его губ и ресниц, периодически заглядывая в глаза и рассматривая, как плещутся в них голубые огоньки, как много ожидания и понимания, что удивительно, таилось в них. Эми видел Уля насквозь, почти сканировал, читал; он не злился на него, не воспринимал себя вещью, не возражал, он знал, что Уль ему принадлежит, что власть его так сильна, что способна согнуть такого сильного, глубокого человека. Эми ловко управлял им, вёл как пантеру на поводе — такую же могущественную и дикую, отрешённую от жизни мирской. — Дай мне руку, — мягко скомандовали Улю, а тот помог ему забраться на себя. А потом всё как в тумане; Эми выгибался, между ними было так жарко, что хотелось сгореть в этом пожаре дотла, намеренно пытаться тушить его сверху, чтобы ещё больше распространить. Делая вид, что это неправильно, что так нельзя, что их наверняка видит вся улица, весь мир — настолько они были голые, по-своему невинные и в то же время грязные. Как на костре у Святой Инквизиции — за дело, с почестями и проклятьями вдогонку. — Коснись меня здесь, — шепнул Милли и положил его руку вниз живота. — ты здесь, знаешь это? Внутри меня, там глубоко… Уль совершил самую сладкую ошибку в жизни, такую, что она и вовсе перестала казаться ею. Им не нужны были слова, долгие годы отношений или признаний в любви, цветы, букеты — это касания душами, поцелуи перед смертью, отчаянно несчастные и прекрасные. Утопая в эстетике тьмы и лунной дорожки, ощущая под руками и в себе кожу того, кто нужен был тебе мучительно долго, Уль понимал, что уже никогда в его жизни не будет такого чувства, что он им уже век не болел, а тут слёг, как последний подросток… Эми был прижат к постели, не грубо, а аккуратно; Уль знал, что с таким фарфором нельзя обращаться по-скотски, да и любого другого он уже давно бы взял прямо на полу. Но здесь всё было иначе. Долго, с пониманием одного и того же языка — а это роднило их не хуже секса. Соединение двух одинаковых менталитетов, мировоззрений, наконец пропасть возраста между ними показалась смешной, даже уморительной. Уль знал, кто перед ним раскинулся, какие столетия ему пришлось выждать, чтобы наконец встретиться с ним в этой жизни, сквозь рыцарские доспехи, амуниции, длинные волосы и еретический шёпот, купания в речке и первые поцелуи… Сквозь порох на виске от пистолетного выстрела, цианистый калий на зубах и в глотке, чёрные кресты и васильковые закаты морозными вечерами. И бешеные пляски, песни, менестрели и барды… громкие пиры, балы… всегда одно и то же существо — всегда в разных обличиях, но такое единое в своём предпочтении. Когда они закончили, чтобы начать снова, стукнуло одиннадцать. Отлипнуть не получалось, наоборот, с каждой тикающей секундой им хотелось спешить, торопиться, лишь бы успеть до заветной полночи, когда карета превратится в тыкву, а кони — в мышей. Но Уль не собирался отпускать его, наверное, никогда больше. На то было много причин: жалящее одиночество, счастье наконец быть любимым и чувствовать заботливые касания — такие, какие не может подарить ни один другой любовник в его жизни. В этом спектакле не существовало времени, лишь пространство и тишина, созданная для них специально, чтобы не спугнуть такого редкого и пугливого зверя. Уль уткнулся ему в щеку и шептал, шептал, шептал. Сам не помня, что именно, просто хотел ещё больше — знать, видеть, касаться. А Эми только раскрывался навстречу — и в этом движении не было пошлости, наоборот, оно являло собой изящество и красоту, нежность и настоящую, неподдельную искренность — готовность впустить в себя самое опасное создание. С каждым движением им начинало казаться, что дурман спадает, приходит наконец осознанность, а когда оба почувствовали, что всё еще остаются при своём, продолжили с новой силой. И, лёжа на кровати рядом, Улю и Эми пришлось расплакаться. Без слов, без лишних мыслей, они гладили руками тела друг друга, целовались без устали, только бы ещё чуть-чуть проникнуться душами. Никаких долговязых фраз и объяснений, отговорок. Только манящая тишина, а за ней — то самое, что не описать словами. И в нём таится самая пугающая, самая настоящая и самая сильная любовь.
